Что она сделала
Эмма не сказала ни слова. Просто положила швабру на асфальт. Медленно, как будто делала это тысячу раз. Все смотрели. Ванесса ухмылялась, ждала, что та сейчас начнёт подтирать за ней. А Эмма взяла ведро. Пустое. Подошла к крану у стены, набрала воды. Полное. И понесла обратно.
Двор затих. Даже те, кто болтал у сетки, замолчали. Ванесса перестала жевать. Эмма остановилась прямо перед ней. Ни злости, ни страха. Просто смотрит.
— Ты чё, убирать собралась? — спросила одна из подруг Ванессы. — Так это не тут.
Эмма не ответила. Наклонила ведро. И вылила воду на асфальт. Не на грязь. Рядом. Чистую воду. Прямо под ноги Ванессе. Та отшатнулась, но поздно. Ботинки, штанины — всё мокрое.
— Ты что, дура? — Ванесса шагнула вперёд.
— Ты разлила грязь, — сказала Эмма. — Я разлила воду. Теперь тут всё одинаково. Убирай сама.
Тишина. Такая, что слышно, как где-то за стеной гудит трансформатор. Ванесса сжала кулаки. Она не привыкла, чтобы ей отвечали. Тем более вот так. Спокойно. Без крика.
— Ты не поняла, где находишься, — прошипела Ванесса и толкнула Эмму в плечо.
Эмма не упала. Сделала полшага назад, но устояла. Потом посмотрела на мокрый пол. И улыбнулась. Едва-едва. Уголками губ.
— Осторожно, — сказала она. — Тут скользко.
Ванесса замахнулась. Не ударила. Просто замахнулась. Эмма перехватила её руку. Резко. Так, что Ванесса вскрикнула. И поскользнулась. Прямо на мокром асфальте. Плюхнулась на бок. В лужу. Грязную. Ту самую, которую сама разлила.
Двор замер. Кто-то ойкнул. Кто-то засмеялся, но тут же заткнулся. Ванесса лежала в грязи. Мокрая, злая, униженная. Охранники уже бежали. Эмма стояла. Руки в карманах. Спокойная.
— Свободна? — спросила она у охранника.
Тот растерялся. Ванесса поднялась, отряхнулась, но ничего не сказала. Только посмотрела. Так смотрят не на врага. Так смотрят на того, кого хотят стереть.
После двора
Эмму не наказали. Формально она ничего не сделала. Воду вылила? Так не запрещено. Руку перехватила? Так она защищалась. Охранники всё видели, но Ванессу никто не любил. Даже среди персонала.
В общем, вечером Эмма сидела в своей камере. Верхняя койка. Рядом — Люда, женщина лет пятидесяти. Она мыла кружку в раковине. Вода шумела. Люда поставила кружку, вытерла руки о полотенце.
— Ну ты дала, — сказала она. — Ванесса теперь тебя не забудет.
— Пусть не забывает, — ответила Эмма.
— Ты откуда такая? — Люда села на табурет. — Я тут шесть лет. Таких не видела. Чтобы новенькая, да ещё тихая, и так с Ванессой.
Эмма молчала. Смотрела в потолок. Там трещина. Как река на карте. Люда не отставала.
— Ты не боишься её. Почему?
— А чего бояться? — Эмма повернулась на бок. — Я в лесу жила. С дядей. Он меня не такому учил.
— В лесу? — Люда подняла бровь. — В каком лесу?
— В тайге. Дядя Григорий. Он там егерем был. Ну, не совсем егерем. Просто жил. Дом на сваях, собака, ружьё. Я с ним с восьми лет. Мать умерла, отец сел. Вот он меня и забрал.
Люда присвистнула.
— И чё, страшно там?
— По-разному. Это была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Но тебе скажу. Один раз у нас была встреча с медведем. Настоящая. Не в зоопарке.
Эмма замолчала. Люда ждала.
— Мы тогда на дальнем кордоне были. Осень. Дядя Григорий пошёл проверять силки. Я осталась одна. С собакой. Байкал. Лайка. Он меня любил больше, чем себя. Ну, я тогда думала, что всё, конец. Медведь пришёл к дому. Шатун. Голодный. Я в окно увидела — он стоит. Огромный. Я за ружьё. А руки трясутся. Дядя Григорий учил: не беги. Не смотри в глаза. Но какой там. Мне четырнадцать было.
— И чё? — Люда подалась вперёд.
— Байкал выскочил. Залаял. Медведь на него. А я выстрелила. В воздух. Он отвлёкся. Байкал его за ногу цапнул. Я второй раз выстрелила. В плечо. Медведь ушёл. А Байкал… — Эмма сглотнула. — Байкал потом неделю хромал. Но выжил. Вот тогда я и узнала, что такое выживание в лесу. И что преданность животных — это не красивые слова. Это когда собака за тебя жизнь отдаст. А человек? Человек может и продать.
Люда молчала. Потом сказала:
— Так ты поэтому здесь?
— Поэтому, — коротко ответила Эмма. — Но это другая история.
Она отвернулась к стене. Люда больше не спрашивала. Только вздохнула и пошла к своей койке.
Ночью
Ночью Эмма не спала. Слышала, как храпит Люда. Как капает кран. Как где-то далеко перекликаются охранники. Она думала о Ванессе. Та не такая дура, чтобы просто так оставить. Ванесса будет ждать. Может, неделю. Может, месяц. Но она сделает.
Утром Эмма пошла в столовую. Взяла кашу. Села за стол. Ванесса сидела через два стола. Смотрела. Не ела. Просто смотрела. Эмма спокойно съела ложку. Потом вторую.
К ней подсела молодая девчонка. Тонкая, с татуировкой на шее.
— Ты Эмма? — спросила она.
— Ну.
— Ванесса передала. Она сказала, чтобы ты сегодня после отбоя не спала. Она придёт поговорить.
Эмма отставила ложку.
— Пусть приходит.
Девчонка убежала. Люда, сидевшая напротив, побледнела.
— Ты чё, сдурела? Она же не одна придёт.
— Я знаю, — Эмма отпила компот. — Но если я сейчас спрячусь, она будет приходить каждый день. Лучше один раз.
— И что ты сделаешь?
Эмма посмотрела в окно. Там, за решёткой, был кусок неба. Серый. Осенний.
— Посмотрим, — сказала она. — Может, медведь уже приходил. А может, ещё нет.
Она встала и понесла поднос. Ванесса проводила её взглядом. Эмма не обернулась.
Ночь. Разговор
Отбой был в десять. Свет вырубили. Люда сразу залезла на койку, накрылась с головой. Но Эмма слышала — та не спала. Дышала неровно. Ворочалась.
Эмма сидела на полу. Спиной к стене. Ноги вытянула. В камере было холодно. Батарея гудела, но плохо. Из крана капало. Раз, два. Раз, два. Как часы.
За дверью шаги. Не охранник. Охранник ходит тяжело, с ключами. А эти шли тихо. Тени в коридоре. Потом дверь скрипнула. Без стука. Открылась.
Ванесса вошла первая. За ней — две. Одна с краю, вторая у двери встала. На стрёме. Ванесса была в спортивных штанах и майке. Руки голые. Татуировки по локти. На костяшках — буквы. Эмма не разобрала какие.
— Не спишь? — спросила Ванесса.
— Не сплю.
— Хорошо.
Ванесса огляделась. Взяла табурет. Поставила напротив Эммы. Села. Колени врозь, локти на колени. Смотрела сверху вниз. Эмма снизу вверх. Молчали.
Люда на койке затаилась. Даже не дышала.
— Ты чё, правда не боишься? — спросила Ванесса.
— Нет.
— Почему?
Эмма пожала плечами.
— Я видела вещи пострашнее.
Ванесса усмехнулась. Но как-то без веселья. Скорее проверяла. Наклонилась ближе. Так, что лицо почти рядом.
— Ты знаешь, что я с тобой могу сделать?
— Знаю, — Эмма не отодвинулась. — Но не сделаешь.
— Это почему?
— Потому что тебе интересно.
Ванесса замерла. Смотрела. Долго. Секунд десять. Потом откинулась на спинку табурета. Скрипнула.
— Ну, допустим. И чё ты за птица?
Эмма молчала. Смотрела на кран. Кап. Кап. Потом сказала:
— Я тебе одну вещь расскажу. Только ты дослушай.
Ванесса кивнула. Подруги переглянулись. Одна хотела что-то сказать, но Ванесса подняла руку. Та заткнулась.
— Я жила в тайге, — начала Эмма. — С дядей. Далеко. До ближайшего села — два дня пешком. Зимой — вообще никого. Только мы. И собака.
— Байкал? — спросила Люда с койки. Тихо.
— Байкал, — Эмма не обернулась. — Лайка. Я его щенком взяла. Он меня слушался лучше, чем дядя. Ну, дядя и не против был. Он говорил: собака — это не друг. Это часть тебя. Руку отрубишь — будет больно. Вот так и с собакой.
Ванесса слушала. Не перебивала. Только пальцами по колену стучала.
— Один раз к нам мужик пришёл. Зимой. Заблудился. Весь обмороженный. Дядя его отогрел. Накормил. Спать положил. А утром… — Эмма замолчала. Посмотрела на свои руки. — Утром дядя ушёл на охоту. Я осталась. Собака во дворе. Мужик в доме. Я ему чай налила. А он… — она снова замолчала.
— Ну? — Ванесса подалась вперёд.
— Он Байкала убил. Просто так. Взял ружьё дядино и выстрелил. Я не успела. Я в окно увидела. Байкал лежал. А мужик смеялся. Сказал, что собака старая. Что таких надо.
Тишина. Даже кран перестал капать. Или это просто казалось.
— И чё ты? — спросила Ванесса.
— Я его убила, — сказала Эмма. Спокойно. Без надрыва. — Топором. Одним ударом. Потом дядя пришёл. Я ему сказала. Он меня обнял. Сказал: правильно. А потом полиция. Мне дали восемь лет. За превышение. Дядя умер, пока суд шёл. Сердце.
Ванесса откинулась назад. Скрестила руки на груди. Смотрела на Эмму. Не так, как раньше. Без злобы. Скорее с непонятным чем-то. Может, с уважением. Может, с чем-то другим.
— Ты поэтому не боишься, — сказала она. Не вопрос.
— Нет, — Эмма покачала головой. — Я не боюсь, потому что знаю: самое страшное уже было. Когда я в окно смотрела. Всё остальное — так. Мелочи.
Ванесса встала. Табурет отодвинула. Подошла к двери. Остановилась. Обернулась.
— Знаешь, — сказала она. — Я в первую ходку тоже думала, что всех переживу. У меня брат был. Младший. Он в армии погиб. А я тут. За наркотики. Три года дали. Уже восемь сижу. Второй срок. Никто не пишет. Никто не ждёт.
Эмма молчала.
— Ты первая, кто мне вот так сказал. Про собаку. Про мужика. — Ванесса хмыкнула. — Я думала, ты сломаешься. А ты вон чё.
Она открыла дверь.
— Завтра в столовой сядешь за мой стол. Поняла?
— Поняла.
Ванесса вышла. Подруги за ней. Дверь закрылась. Шаги стихли.
Люда высунулась из-под одеяла.
— Господи, — прошептала она. — Ты чё, правда его убила?
Эмма легла на койку. На спину. Смотрела в потолок.
— Правда.
— И не жалеешь?
Эмма долго молчала. Потом сказала:
— Жалею, что Байкала не спасла. Остальное — нет.
Люда больше ничего не спросила. Отвернулась к стене. Через минуту засопела. А Эмма ещё долго лежала. Смотрела на трещину в потолке. Думала о дяде. О Байкале. О том, как снег скрипел под лапами. И как тепло было в доме, когда все были живы.
Утро
Утром Эмма зашла в столовую. Взяла поднос. Каша, компот, хлеб. Огляделась. Ванесса сидела у окна. Рядом — два места свободных. Эмма подошла. Села. Никто ничего не сказал. Только одна из подруг Ванессы подвинула ей соль. Молча.
Ванесса жевала. Смотрела в окно.
— Сегодня в прачечную, — сказала она. — Пойдёшь со мной.
— Хорошо.
— Там крыша течёт. Надо ведра ставить. Охранники не хотят. А мы поставим.
Эмма кивнула. Ела кашу. Та была безвкусная. Но тёплая. За окном моросил дождь. Серый двор. Серое небо. Всё как обычно. Только теперь у Эммы было место за столом. И это что-то да значило.
Она отпила компот. Вспомнила Байкала. Как он клал голову ей на колени. Как смотрел. Преданность животных — это не про ласку. Это про то, что тебя ждут. Всегда. Даже когда ты не заслуживаешь.
Эмма поставила кружку. Посмотрела на Ванессу. Та встретила взгляд. Кивнула. Едва-едва.
И они продолжили есть. Молча. Как будто так и надо.
