В общем, поезд уехал. Я ещё немного постояла с этим чемоданом, глядя на хвост состава, который скрылся за поворотом. Телефон уже начал вибрировать в кармане. Раз, второй, третий. Я не доставала. Знала, что там. Сначала сообщения, потом звонки. Сначала злой, потом якобы обеспокоенный голос.
На платформе пахло креозотом, жареными пирожками и пылью. Люди вокруг спешили, тащили сумки, кто-то ругался с носильщиком. Обычная вокзальная суета. А я стояла как дура и думала: ну и куда теперь?
Пять лет. В голове крутились обрывки: как мы выбирали цвет штор в съёмную квартиру, как он забывал про годовщины, как я закрывала за ним хвосты по работе. А теперь эта Софья. Стажёрка, которая смотрит на него снизу вверх, а он тает.
Я выключила звук на телефоне. Не потому что боялась разговора, а потому что не хотела слышать его голос в эту минуту. Боялась, что начну объяснять, оправдываться, а потом снова поверю, что “ничего такого не было, ты всё неправильно поняла”. Я слишком хорошо знала эти его интонации.
Прошлась по вокзалу. Опустилась на лавку возле заколоченного киоска. Напротив, у табло, дремал дед с мешком картошки. Пахло мокрым картоном и хлоркой. Обычный день, обычный город. А внутри как будто что-то медленно отпускало пружину.
Решила не ехать домой. Домой – значит, в квартиру, где каждая вторая вещь куплена нами вместе, где на кухне стоит его кружка с какой-то дурацкой надписью, где в коридоре висит его куртка. Я не была готова туда возвращаться. Взяла билет на ближайшую электричку к маме, в область. Три часа, но зато без Софий и пиджаков.
Мама, конечно, ничего не знала. Я позвонила уже в вагоне, сказала, что планы поменялись, приеду вечером. Она только вздохнула: “Ну приезжай, у меня как раз щи”. И всё. Без лишних вопросов.
Ехала, прижавшись лбом к прохладному стеклу. За окном плыли перелески, серые дачи, какая-то речка с облезлым мостком. Мелькнула мысль: а ведь я уже забыла, как это — просто ехать, никуда не спешить. Андрей всегда выстраивал маршруты, планы, расписания. Мы даже в отпуск летали по таблице. Он говорил: “Ты старший директор, у тебя мало времени”. А на деле просто не хотел терять контроль.
А потом вспомнился один случай. Года три назад, осенью. Мы поехали в Карелию, в какой-то эко-парк. Андрей настоял: гостиница, экскурсии, всё по программе. А меня на второй день занесло на тропу, подальше от людей. Глупо, конечно. Я пошла одна, без предупреждения. И самое смешное — не заблудилась, а вышла к старой вырубке, где увидела медведя. Это была не встреча с медведем, как в новостях, а скорее момент: он стоял метрах в пятидесяти, молодой ещё, больше на большого пса похож. Посмотрел на меня, фыркнул и ушёл в ельник. А у меня, пока стояла, сердце колотилось так, будто я не просто ушла с тропы, а сбежала от чего-то большего. Сейчас я ехала в электричке и снова чувствовала то же самое. Не страх, а что-то пограничное, как будто на секунду выпала из навязанного сценария. Может, поэтому до сих пор и помню тот день.
Хотя самое забавное — Андрей тогда даже не заметил моего отсутствия. Я вернулась через пару часов, а он на веранде с кем-то обсуждал лыжные трассы.
Но это так, к слову.
Пока ехала, телефон так и лежал в сумке. Я просто знала, что дома, у мамы, всё равно придётся что-то решать. И главное — как объяснить ей, что свадьбы не будет.
Потому что я наконец-то приняла решение. Не сгоряча. Просто в голове что-то щёлкнуло, и стало тихо-тихо. Как будто поезд увез с собой не только Андрея с его стажёркой, но и всю мою усталую привычку быть удобной. Я не злилась. Я устала. Это разные вещи.
Мама встретила на станции. В старой вязаной кофте, с пакетом батона и почему-то с облепиховым вареньем. Обняла, и я тут же почувствовала, как внутри отпускает. Дома пахло щами, в телевизоре шёл какой-то сериал про ментов, на подоконнике дремал толстый кот. Я села за стол, отломила кусок хлеба, и мама, помолчав, сказала:
— Ну, рассказывай, что случилось.
И я начала говорить. Без слёз, без истерики. Про поезд, про Софью, про пиджак, про “место у окна”. Про то, как он сказал: “Ты не устраиваешь сцены”. И как я вышла на платформу.
Мама слушала, подперев щёку ладонью. Потом встала, налила нам по чашке чая из старого заварочного чайника с щербинкой на носике, подвинула ко мне вазочку с сушками и только потом сказала:
— Ну и слава богу.
Я чуть чаем не поперхнулась.
— В смысле?
— В прямом, Катя. Не люблю я его. С первого раза не полюбила. Противно было смотреть, как ты под него прогибаешься. Думала, доиграется. Вот и доигралось.
Мы долго сидели на кухне. Телефон я оставила в прихожей, в сумке. Сначала было странно, потом — легче. Как будто отключила всё: работу, город, чужое мнение. Утром мама поставила передо мной тарелку с сырниками и сказала:
— Останешься? Неделя, две. Никто тебя здесь не достанет.
— А как же работа?
— Отпуск. Или уволься. Ты уже большая. Зато подумай спокойно.
И я согласилась.
К вечеру первого дня в доме стало тихо. Мама уехала в поликлинику, кот ходил за мной по пятам. Я выключила в спальне верхний свет и включила настольную лампу, как в детстве. На столе стояла старая кружка с подсолнухами. В ней — карандаши и пара ручек. Рядом блокнот с надписью “Для рецептов”.
Я села на кровать и достала из кармана телефон.
Там было четырнадцать пропущенных. И одно сообщение от Софьи. Прочитать не решилась. Пока.
А потом набрала Андрею сама.
Он взял трубку на втором гудке.
— Наконец-то! Ты где? Что за цирк ты устроила?! Я звоню, звоню…
— Андрей.
— Ты понимаешь, что поставила меня в идиотское положение? Софья чуть не расплакалась. Все в вагоне на нас смотрели!
— Андрей, я не приеду.
Пауза.
— То есть как — не приедешь? Ты сейчас у матери? Я приеду, поговорим.
— Не нужно. Свадьбы не будет.
Он замер. Потом задышал тяжело, как будто поднимался по лестнице.
— Ты что, серьёзно? Из-за того, что я уступил девочке место? Слушай, это просто смешно. Ты взрослая женщина, а ведёшь себя как…
— Это не из-за места, Андрей.
— А из-за чего тогда?
Мне вдруг стало так спокойно, что я посмотрела в окно: на проводе сидел дрозд и чистил перья.
— Из-за того, что в этом поезде я вдруг представила нашу жизнь через десять лет. И перестала в неё верить.
Он начал что-то кричать. Я не вслушивалась. Просто держала трубку у уха, а когда он выдохся, сказала:
— Позвоню за вещами на неделе.
И отключилась.
По-настоящему. Без театрального заламывания рук. Просто нажала “отбой”.
А ночью лежала в темноте и слушала, как за окном шумит старая берёза. И думала о том, что когда-то, ещё до Андрея, я могла спать с открытой форточкой и не ждать чужого недовольства. И что завтра, наверное, схожу в лес — просто так, чтобы вспомнить, как это — когда никто не строит тебе маршрут.
Это была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Разве что — только тем, кто сам когда-нибудь вышел из вагона за минуту до отправки. Ну или тем, кто понимает, что выживание в лесу начинается не с костра и палатки, а с простого шага в сторону от чужой тропы. А ещё — с преданности животных. Кот вон не отходит. Чует, видимо.
Утром я проснулась от того, что кот нагло топтался у меня по ногам. Часы показывали почти десять. В городе я в это время уже провела бы два совещания, ответила на десяток писем и выпила три чашки кофе из автомата. А тут — тишина, солнечный квадрат на полу и мамино радио из кухни, где передавали прогноз погоды для дачников.
Я долго валялась, глядя в потолок. На душе было странно: не радостно, не грустно, а как после долгой болезни, когда температура наконец спала. Слабость и осторожное облегчение.
Потом всё-таки встала, натянула старые джинсы, которые хранились у мамы на случай приезда, и вышла на крыльцо. Воздух был холодный, влажный, пахло прелыми листьями и дымом — сосед топил баню. Я постояла, подышала. За забором шла баба Зина, волокла тачку с яблоками. Увидела меня, остановилась.
— Катюха! Вернулась? А говорили, ты в город подалась, в начальники.
— Было дело, — усмехнулась я.
— Ну и чего? Замуж-то вышла?
— Пока нет.
— Вот и молодец. Успеешь ещё. Мужик — он как автобус, всегда следующий подъедет.
Я засмеялась, а она покатила тачку дальше, ворча что-то про то, что яблоки в этом году кислые.
Весь день я занималась ерундой. Помыла на кухне окно, перебрала крупу в банках, починила маме дверцу шкафчика, которая держалась на честном слове. Впервые за долгое время я что-то делала руками, и это приносило странное удовольствие. В офисе у меня были отчёты, дедлайны, переговоры, а тут — шуруп, отвёртка, дерево. Всё просто и понятно.
Телефон по-прежнему лежал в сумке. Я про него почти не вспоминала. Лишь однажды, проходя мимо прихожей, заметила, что он мигнул. Но не подошла. Внутри шевелилось что-то вроде: “А если там по работе?” Но я тут же себе ответила: уволюсь — и настанет тишина.
Мама вернулась к обеду с пакетом подсолнечного масла и новостью, что в местном клубе культуры открылась выставка вышивки. Рассказывала об этом так серьёзно, будто это было событие года. Я слушала и ела щи, и впервые за последние годы не хотелось спорить или иронизировать. Просто слушала.
— Сходи вечером. Там Зинка из третьего дома выставила картину — “Олени у водопоя”. У неё уже десять лет никто не покупает, а она всё вышивает.
— Может, и схожу.
— Сходи. А то сидишь, как сыч. Или в лес прогуляйся, пока солнце.
Мысль про лес не отпускала. Я ещё вчера решила, что надо. Не за грибами и не по тропе, а просто — пройтись. Возле посёлка лес начинался сразу за старым прудом. В детстве мы там с девчонками жгли костры и строили шалаши. Потом всё заросло, тропинки затянуло, и я уже смутно помнила, где что было.
После обеда я всё же вышла. Надела мамину вязаную жилетку, взяла с собой яблоко и бутылку воды. Кот увязался следом, но на краю огорода сел и демонстративно отвернулся. Я засмеялась и пошла одна.
За прудом начиналась низина, потом — старый ельник. Идти было мягко: под ногами плотный слой хвои и мха. Я шла медленно, трогала ладонями шершавые стволы. В голове было пусто, и это было хорошо. Иногда вслух говорила сама с собой, но не как сумасшедшая, а как давно молчавший человек.
— Ну и что дальше, Катя?
Лес не отвечал, и это тоже было хорошо.
У старой вырубки я остановилась. На земле валялись полусгнившие ветки, торчали пни, кое-где росла малина. Я села на здоровый пень и долго смотрела, как солнце пробивается сквозь еловые лапы. И тут снова вспомнила тот случай в Карелии. Тогда я стояла на опушке и смотрела на медведя. Страха не было. Был восторг. А потом — возвращение к Андрею, который даже не заметил, что меня не было. И это было больнее, чем любая встреча с диким зверем.
Я не заметила, как поднялся ветер. По кронам пошёл гул. Я посидела ещё пару минут и пошла обратно. По дороге набрала горсть сосновых шишек — просто так, для маминой вазы. У самой околицы меня догнала соседская собака, рыжий кобель по кличке Бублик. Он шёл за мной шаг в шаг, а когда я остановилась, сел рядом и уткнулся носом в ладонь. У меня комок в горле встал. Вот так, без слов, без условий. Эта животина меня видела от силы пару раз в год, а вела себя так, будто я — своя. Преданность животных, которую не заслуживаешь. Зато люди, которым отдаёшь пять лет, с лёгкостью отдают твоё место у окна стажёрке.
Дома мама уже поставила чайник и резала батон. Мы сели у окна. Я рассказала, что дошла до вырубки, что видела белку, что Бублик провожал. Мама слушала, кивала.
— Вот так и живём. Тихо, спокойно. А ты всё в своём городе носишься. Работа, карьера… Андрей твой… Неужели не надоело?
— Надоело. Очень.
— Так оставайся насовсем. Тут и интернет есть, и магазины. А домик тёти Нюры всё равно пустует. Пока поживи у меня, осмотрись.
Я не ответила. Но где-то внутри идея пустила корни. Остаться. Хотя бы на месяц. Перезагрузиться. А там видно будет.
Вечером я всё-таки включила телефон. Сообщений оказалось больше, чем я думала. От Андрея — шесть штук, от его мамы — одно, от подруги Ирки — три. И все примерно об одном: “Перезвони, не дури”, “Что ты вытворяешь”, “Он сам не свой”. Я прочитала и отложила. Отвечать не хотелось.
Единственное, что резануло — сообщение от Софьи. Оно было коротким: “Простите, если из-за меня. Я не хотела”. И я поняла: она-то здесь, возможно, и ни при чём. Ей просто место уступили, а она согласилась. Удобно устроилась, как и все, кому Андрей решал всё наперёд.
Я легла спать с твёрдым чувством, что в городе у меня больше ничего не держит. Но где-то глубоко сидела и другая мысль — что самое сложное ещё впереди. Сказать об увольнении. Забрать вещи. Встретиться с его мамой. Всё это ещё предстоит. Но не сегодня.
Ночью мне снился лес. Не страшный, а живой, тёплый. Будто я иду по мягкой траве, а рядом — Бублик, и где-то впереди, у кромки, стоит мой медведь из Карелии. И смотрит спокойно, как на свою.
Я проснулась до будильника. И впервые за долгое время улыбнулась в потолок.
