Разговор в коридоре
Валентина Петровна вцепилась в спинку стула, будто без этого упадёт. Губы у неё тряслись, а глаза бегали по лицу Ларисы — искала хоть какой-то знак, хорошо там или плохо.
— Что… что не так? Павлик жив? — голос сорвался на шёпот.
— Жив. Прооперировали, состояние тяжёлое, но стабильное. Следующие сутки покажут.
Свекровь выдохнула, чуть не осела на пол от облегчения. А потом снова напряглась — Лариса-то не договорила. Стояла и молчала, будто подбирала слова, которые тяжело выговорить.
— Валентина Петровна, вы ведь знаете, кто была вторая пациентка сегодня ночью?
Та отвела глаза. Ну естественно знала. Весь город знал, если честно, кроме, наверное, самой Валентины Петровны — она до последнего делала вид, что не в курсе.
— Оксана… — выдавила она.
— Да. И то, что она была на восьмом месяце беременности.
Тишина повисла такая, что слышно было, как капает вода из неисправного крана в углу коридора. Медсестра, проходившая мимо с лотком шприцов, замедлилась на секунду, но потом сделала вид, что очень занята и быстро прошла дальше.
— Лариса, я… — начала было свекровь, но осеклась.
— Не надо оправдываться за сына, Валентина Петровна. Не вам за него краснеть.
Кофе из автомата
Они сели на те железные стулья у окна, которые в любой больнице одинаковые — холодные и неудобные. Лариса взяла два стаканчика кофе из автомата, один протянула свекрови. Та не притронулась, просто грела руки.
— Я давно знала. Полгода уже, наверное. Даже больше.
— И молчала?
— А что толку было говорить? Он бы всё равно всё отрицал, а вы бы разрывались между сыном и невесткой. Смысла не было.
Валентина Петровна долго молчала, крутила стаканчик в руках, потом вдруг спросила совсем не по теме:
— Слушай, а ты сама как вообще выдержала эту ночь? Спасать её… а потом его…
— Работа такая. Не выбирают, кого спасать, а кого нет.
На самом деле выдержала на автомате, если честно. В голове крутилась только одна мысль — не облажаться, руки не должны дрожать. А чувства потом, дома, когда снимешь халат и останешься одна на кухне с остывшим чаем.
Кстати про чай. Мама Ларисы вечно рассказывала, что в деревне у них соседка пережила встречу с медведем в лесу — реальная история из жизни, не выдумка, — и после этого говорила, что человек в критический момент вообще ничего не чувствует, просто делает, что должен, а страх и слёзы приходят потом, когда угроза уже позади. Вот и здесь примерно так же было.
Утренняя смена
К семи утра пришла Настя, вторая дежурная, приняла смену. Лариса наконец сняла халат, вымыла руки в раздевалке — руки почему-то тряслись, хотя она и хирург, и опыта хватало.
В зеркале — лицо серое, круги под глазами. Немного постояла, глядя на своё отражение, потом умылась холодной водой и вышла.
Валентина Петровна караулила её у выхода из ординаторской.
— Можно мне к нему зайти? Хоть на минуту?
— В реанимацию пока нельзя. Он под наблюдением, на аппаратах. Как переведут в палату — сообщу.
— А ты… ты придёшь домой? — вдруг спросила свекровь совсем другим тоном, тихим.
— Не знаю, Валентина Петровна. Сначала разберусь тут, потом решу.
Дома
Дома было тихо. Кот, как обычно, сидел на подоконнике и делал вид, что вообще не заметил её отсутствия — хотя миска стояла пустая, и явно ждал, зараза, всю ночь.
Лариса налила себе чаю, села за стол, так и не сняв уличную куртку. Телефон лежал рядом, экран то и дело загорался — писала свекровь, писала подруга с работы, кто-то из родственников уже прознал про аварию и строчил вопросы.
Она не отвечала. Просто сидела и смотрела в окно.
За окном дворник гонял листья метлой, где-то хлопнула дверь подъезда, детский голос кричал матери, что забыл сменку. Обычная жизнь продолжалась, будто ничего не случилось. А у неё внутри всё было наоборот — будто жизнь на паузе, и непонятно, когда снова нажмут play.
Через час позвонила Оксана. Точнее, не сама Оксана — она ещё была под наркозом после операции — а её сестра, номер которой Лариса откуда-то знала.
— Лариса, простите, что беспокою… Ребёнок жив. Девочка. Недоношенная, но врачи говорят — шансы хорошие.
— Спасибо, что сказали, — ответила она ровным голосом и положила трубку.
Посидела ещё немного. Потом встала, налила коту свежей воды, взяла плед и легла на диван, даже не раздеваясь. Спать не хотелось совсем, но глаза закрывались сами собой.
Что дальше
Заснуть толком не получилось — то телефон вибрировал, то мысли крутились по кругу. Часа через два она снова была на ногах, снова собиралась в больницу — проверить состояние Павла, хотя формально её смена давно закончилась.
В такси водитель включил радио, там как раз шла передача про выживание в лесу — рассказывали историю какого-то охотника, который заблудился на несколько дней и выжил только благодаря собаке, которая не бросила хозяина и вывела к людям. Про преданность животных ведущий говорил с придыханием, а Лариса слушала краем уха и думала — вот у собак, значит, преданность есть, а у некоторых людей и не ищи.
Больница встретила привычным запахом хлорки и суетой. У дверей реанимации она столкнулась с Валентиной Петровной — та, кажется, вообще никуда не уходила, так и сидела всю ночь на стуле в коридоре.
— Лариса! Как хорошо, что ты пришла. Врач сказал, Павлик пришёл в сознание. Спрашивал про тебя.
Лариса на секунду замерла у двери в реанимационный блок. Что ответить мужу, который лежит весь в трубках и первым делом спрашивает про жену, а не про женщину, ради которой он, собственно, и оказался в этой машине — она пока не знала.
Разговор через трубки
В реанимации пахло спиртом и ещё чем-то резким, лекарственным. Аппараты пищали ровно, без перебоев — и это уже хороший знак, как ей говорили тыщу раз за смену коллеги.
Павел лежал с закрытыми глазами, лицо в ссадинах, одна рука в гипсе. Заметил её не сразу — сначала услышал шаги, потом с трудом разлепил веки.
— Лариса… — прохрипел он. Голос как наждачка, губы сухие.
Она подошла, взяла со столика стакан воды с трубочкой, поднесла к его рту. Не потому что простила, а просто рефлекс — она врач, а он пациент, и всё тут.
— Тебе нельзя разговаривать много. Кивай, если что.
— Мне… мне сказали… про Оксану… — он всё-таки пытался говорить, хоть и через силу. — Она жива?
— Жива. И дочка ваша тоже жива, недоношенная, но держится.
Он замолчал. Смотрел в потолок, а потом вдруг, неожиданно для неё самой, по щеке скатилась слеза — прямо в ухо. Мужик здоровый, а тут расклеился, как ребёнок.
— Прости меня. Я знаю, это… это ничего не исправит, но прости.
Лариса ничего не ответила. Поставила стакан обратно на столик, поправила простыню — опять же на автомате, руки сами делали привычную работу. А внутри было пусто, как будто вообще без чувств осталась после этой ночи.
— Тебе нужно отдыхать. Разговоры потом.
И вышла, даже не оглянувшись.
Курилка за корпусом
За больничным корпусом, у пожарного выхода, была неофициальная курилка — туда бегали и врачи, и санитарки, хотя вроде как запрещено. Лариса не курила никогда в жизни, но в тот день вышла туда просто подышать, потому что внутри было душно, хоть и от кондиционера.
Настя, та самая коллега с утренней смены, тоже вышла — с сигаретой, щурясь на солнце.
— Ты как вообще? — спросила она, протягивая пачку, хотя знала, что Лариса не курит. Просто жест такой, чтобы разговор начать.
— Нормально. — Пауза. — Не знаю, если честно.
— Слушай, я вообще молчала, но раз уж такое дело… Весь третий этаж шушукается про эту историю. Про то, что ты сама оперировала и любовницу мужа, и его. Кино просто.
— Ага. Только я тут не режиссёр, а так, статист получается.
Настя фыркнула, но невесело.
— А Валентина Петровна как? Она вроде вообще из больницы не уходит.
— Сидит. Караулит. — Лариса помолчала, потом добавила: — Знаешь, странное дело. Она вроде как всё поняла ещё вчера, а сегодня опять смотрит на меня, будто я обязана всё дальше разруливать. Будто это моя работа — не только Павла спасти, но и семью склеить.
— А ты не обязана?
Лариса не ответила. Затянулась бы сигаретой, если б курила, — а так просто скрестила руки и смотрела на асфальт.
Дома, вечером
Вечером в дверь позвонили. Через глазок — соседка тётя Валя, божий одуванчик, которая знает всё про всех в подъезде раньше, чем это случится.
— Ларочка, слышала, что у вас там… не буду лезть, но вот, супчику принесла, поешь хоть.
Взяла кастрюльку, поблагодарила, закрыла дверь. Стало и смешно, и тошно одновременно — весь дом уже, получается, в курсе.
Разогрела суп, поела за столом одна, кот тёрся об ноги, выпрашивая кусок курицы. Телефон за вечер разрядился три раза — звонили родственники Павла, звонила её собственная мама с расспросами, звонила даже какая-то дальняя родня, о существовании которой она и не подозревала.
В десять вечера пришло сообщение от Оксаны. Точнее, от неё самой уже, не через сестру — видимо, отошла от наркоза окончательно.
«Лариса. Я не знаю, как это написать правильно. Спасибо, что спасли меня и дочку. Знаю, что не имею права вас ни о чём просить, но… простите, если сможете».
Лариса долго смотрела на экран, не отвечая. Что тут ответишь? «Пожалуйста»? «Ничего страшного»? И то, и другое звучало бы фальшиво.
В итоге написала коротко: «С дочкой всё будет хорошо. Отдыхайте, вам сейчас силы нужны».
И убрала телефон в сторону, экраном вниз, чтобы не видеть новых сообщений.
Ночь без сна
Спать опять не получалось. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как за стеной сосед крутит какое-то ток-шоу по телевизору на полную громкость — тоже, видать, бессонница у человека.
Думала про всё сразу и ни про что конкретно. Про то, сколько лет прожила с Павлом. Про свадьбу, дурацкую, но искреннюю, десять лет назад. Про то, как он держал её за руку в приёмном покое, когда у неё саму привезли с аппендицитом, ещё до свадьбы. Куда всё делось-то?
В какой-то момент вспомнила разговор с отцом, покойным уже — тот всю жизнь проработал лесником, и рассказывал ей истории одна страшнее другой. Была у него в запасе байка про встречу с медведем в лесу — реальная история из жизни, говорил он, не сказка какая, — как медведица с медвежонком чуть на него не вышла, и как он выжил, просто не дёрнувшись, замер и подождал, пока звери сами уйдут. Говорил, что в такие моменты главное — не паниковать, не бежать, потому что паника убивает быстрее любого зверя.
Вот и сейчас, лёжа без сна, она пыталась применить тот же принцип. Не паниковать. Не бежать никуда прямо сейчас с решениями. Подождать, пока улягутся эмоции, а уже потом решать, что делать с браком, с мужем, со всей этой историей.
Под утро всё-таки задремала — на час, может, на два.
Звонок из больницы
Разбудил её звонок в семь утра. Номер больницы.
Сердце ёкнуло — первая мысль, что-то с Павлом случилось, ухудшение.
— Алло?
— Лариса Игоревна, это Настя. Не пугайтесь, ничего страшного. Просто Валентина Петровна тут с утра сидит, требует, чтобы вас вызвали. Говорит, важный разговор.
Лариса потёрла лицо ладонью, выдохнула.
— Скажи ей, через час буду.
Положила трубку, посмотрела на кота, который уже сидел рядом и явно намекал на завтрак.
— Ну что, — сказала она ему вслух, будто он мог ответить, — раунд второй начинается.
Кот философски моргнул и мяукнул в сторону кухни — ему, в отличие от хозяйки, было совершенно всё равно на семейные драмы, лишь бы корм в миске не заканчивался.
Продолжение — в следующей части.
