На экране — непрочитанные сообщения.
Десятки. Сотни. Время на телефоне остановилось на 23:47. Алёна трясущимися пальцами открыла первое попавшееся, не разбирая от кого.
«Алёна, ответь. Я знаю, что произошло на дне рождения. Я видел, как Валентина возилась с тортом на кухне, когда никого не было. У меня есть видеозапись. Ради бога, если ты жива, ответь. Григорий».
Григорий.
Сосед. Пенсионер. Дед Гриша, как звали его мальчишки.
Алёна перечитала сообщение три раза. Потом ещё раз. Глаза слезились от бледного света, пальцы не попадали по экрану. Она попыталась ответить, но буквы расплывались, и каждое прикосновение к экрану отзывалось треском под пальцами — стекло было разбито почти пополам.
Она набрала: «Я здесь. Живая. Помоги».
Отправить.
Ошибка. Сеть не найдена.
Конечно. Конечно, сети нет. Она под землёй. Она в гробу, под слоем грунта, и над ней, наверное, уже полным-полно дождевой воды, и никто не знает, что она жива.
Воздух стал ещё тяжелее. Или ей казалось.
Алёна прижала телефон к груди и несколько секунд просто дышала. Рот был сухим. В горшило. Руки дрожали так, что телефон стучал по ткани, в которую он был завёрнут.
Нет. Стоп. Надо думать.
Она снова посмотрела на экран. 2%.
Два процента.
Ладно. Ладно, ладно, ладно.
Она пролистала сообщения выше. Почти все — от людей с праздника. «Алёна, держись». «Какое горе». «Соболезнуем». Люди думали, что она мертва. Ничего не подозревали. Писали соболезнования.
Но сообщения от Григория шли одно за другим, начиная с шести вечера.
«Алёна, я пытался дозвониться. Ответь, это важно».
«Я не хочу паниковать, но мне нужно с тобой поговорить».
«Я знаю, что ты не отвечаешь. Наверное, не можешь. Но то, что я увидел у вас на кухне — это не нормально».
Последнее сообщение пришло в 23:31.
«Они уже похоронили вас. Я не успел. Я пытался позвонить в полицию, но мне сказали, что нужно заявление лично, а я не могу ходить нормально, нога после перелома. Я доехал до участка, но там никого. Алёна, если каким-то чудом ты увидишь это — знай: я записал на камеру наблюдения, как твоя мать что-то добавляла в торт. Камера висит у меня над гаражом, она снимает часть вашего двора, а в окно кухни видно. Я увеличил и увидел. Она доставала что-то из кармана фартука. Маленький пузырёк. Я сначала не понял. А потом вспомнил, как мой брат рассказывал про такое. Он охотник был. И вот это — преданность животных, говорите? Нет, преданность — это когда собака не уходит от хозяина. А когда человек так делает с собственными внуками — это другое слово».
Алёна закрыла глаза.
Потом открыла.
Тёмно. Всё так же тёмно. Запах дерева, земли, какой-то тяжёлый, спёртый воздух. И рядом — мальчики.
Она осторожно протянула левую руку и коснулась плеча Максима. Тёплый. Он тёплый. Или ей казалось. Или это просто ткани нагрелись от её собственного тела.
— Максим, — прошептала она. — Максим, слышишь меня?
Тишина.
— Артём?
Ничего.
Она поднесла телефон к лицу Максима. Бледный свет упал на его лицо. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрырыты. Она не могла понять, дышит он или нет. Не могла уловить это едва заметное движение груди, потому что сама дрожала так, что телефон ходил ходуном.
Она приложила пальцы к его шее. К месту, где должна быть пульсация.
Пальцы тряслись.
Ничего. Или ей казалось, что ничего.
1%.
Один процент.
Алёна знала, что скоро экран погаснет. И тогда темнота станет полной. Совсем полной. Такой, от которой можно сойти с ума.
Она снова открыла сообщения Григория. Прокрутила вниз. Там было ещё одно, самое последнее, которое она сначала не заметила.
«Я сейчас еду к вам. К кладбищу. Не знаю, что буду там делать. Но я не могу просто сидеть. Если ты жива и somehow увидишь это — стучи. Стучи в крышку. Может, кто-нибудь услышит».
Время сообщения: 00:12.
Сейчас на телефоне 00:14.
Две минуты назад.
Алёна подняла свободную руку и ударила кулаком в крышку гроба. Тупой, глухой звук. Дерево. Тяжёлое. Она ударила снова. И снова.
— Помогите!
Голос прозвучал жалко и гулко, как в пустой комнате с закрытыми окнами.
Она ударила ещё раз. Костяшки пальцев обожгло болью.
Тишина. Только земля. Только дождь где-то там, наверху.
Она вспомнила, как Григорий писал про свою ногу. Про перелом. Что он не может нормально ходить. Старый человек, который едет на кладбище ночью, в дождь, с больной ногой, потому что увидел на камере, как её мать сыплет что-то в торт.
Зачем?
Почему?
Этот вопрос бился в голове, как муха о стекло. Зачем матери делать такое? С внуками? С собственной дочерью?
Алёна вдруг вспомнила, как неделю назад Валентина сказала за ужином:
— Ты слишком балуешь их. Они вырастут мягкими. В наше время дети были крепче.
Тогда Алёна не придала значения. Мать всегда ворчала. Всегда считала, что Алёна воспитывает сыновей неправильно. Слишком много позволяет. Слишком мало наказывает. Слишком мягко.
А Андрей? Что знал Андрей? Он смотрел на часы весь вечер. Потел. Не ел торт.
Он знал?
Он знал?
Алёна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от воздуха. От мысли. От возможности.
Она снова посмотрела на телефон.
Экран мигнул.
0%.
И погас.
Темнота.
Полная, абсолютная, бездонная темнота.
Несколько секунд Алёна просто сидела, прижавшись спиной к стенке гроба. Дышала. Считала вдохи. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три. Выдох. Так делал Артём, когда у него были панические атаки — а у него они начались после того, как они с Максимом заблудились в лесу за городом. Это была почти приключенческая реальная история из жизни: мальчишки ушли в лес, потерялись, провели там несколько часов, пока их не нашла собака Григория — старый лабрадор по кличке Барс. Мальчишки потом неделю только об этом и говорили. Особенно Артём. Он рассказывал, как Барс лаял и не уходил, пока не привёл их к дороге. Григорий тогда сказал: «Вот вам и преданность животных. У людей так бывает редко».
Выживание в лесу двенадцатилетних мальчишек — тогда это звучало как забавное приключение. Что-то из серии «встреча с медведем» и прочие страшилки, которыми мальчишки хвастались в школе.
А сейчас они лежали рядом. И может быть, уже не дышали.
Алёна стиснула зубы и снова ударила в крышку. Ударила со всей силы, на какую была способна. Потом ещё раз. И ещё.
И тогда она услышала.
Сверху. Еле-еле. Приглушённый голос.
— Алёна? Алёна, это Григорий. Ты здесь?
Она закричала. Закричала так, что сорвала горло.
— Здесь! Я здесь! Рядом мальчики! Помогите!
Пауза. Долгая, мучительная пауза.
Потом голос Григория — ближе:
— Я слышу. Я слышу тебя. Сейчас. Сейчас, я…
Что-то зашуршало. Земля. Лопата? Палец? Она не знала.
— Я один, — сказал Григорий. — У меня лопата из багажника. Ноги… еле дошёл. Но я копаю.
Звук удара. Ещё один. Ещё.
— Держись, — сказал он. — Я копаю.
Звук лопаты был самым красивым звуком, который Алёна слышала в жизни.
Тупой, тяжёлый, с хлюпаньем — земля была мокрая, дождь напитал её, и каждый удар отдавался мягким чавканьем. Григорий копал медленно. Удар — пауза. Удар — пауза. Иногда паузы затягивались, и тогда Алёна слышала, как он дышит — тяжело, с присвистом, ртом. Нога. Суставы. Что там у него было — перелом шейки бедра? Тазобедренный сустав? Она не помнила точно. Помнила только, что Григорий ходил с палочкой, а зимой вообще не выходил из квартиры, и Алёна возила ему продукты раз в неделю. Сыр «Российский», кефир в пакетах, хлеб «Дарницкий», который он любил — тот, что с кислинкой, корка трескается, если сжать.
— Григорий, — позвала она. Голос был хриплым, чужим.
— Копаю, — ответил он. — Не отвлекай. Береги воздух.
Береги воздух. Ладно. Ладно.
Она замолчала. Прижала ладонь к груди Максима. Ждала. Считала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.
Движение. Едва заметное. Грудная клетка поднялась — совсем чуть-чуть, на миллиметр, может, на два — и опустилась. Потом снова. Редко. Очень редко. Но дышал. Максим дышал.
Алёна выдохнула и едва не заплакала, но слёзы — это лишняя жидкость, а жидкости в ней и так почти не осталось. Голова кружилась. Во рту — вкус меди и сухости, как если бы она долго сосала монетку. Это был яд. Тот, что был в торте. Он не убил их, но что-то сделал. Усыпил. Парализовал? Она помнила, как во время праздника вдруг почувствовала, что ноги стали ватными. Подумала — устала. Мальчишки тоже притихли, уснули прямо за столом, Валентина сказала «переутомились, бедные, пусть поспят», и Алёна тоже легла на диван — просто прилягу на минутку — и всё. Темнота. И потом — эта темнота, но уже другая, деревянная.
Артём. Она ещё не проверила Артёма.
Алёна повернулась, насколько позволяло пространство. Гроб был стандартный, «евро», как потом скажут в протоколе. Ширина — пятьдесят два сантиметра. На двоих — впритык. На троих — невозможность. Они лежали голова к голове, бок к боку, и Алёна не понимала, как их вообще уместить. Потом сообразила: мальчики маленькие. Худые. Максим в свои двенадцать весил тридцать два килограмма — Алёна знала точно, потому что взвешивала его в прошлом месяце перед школой, записала в тетрадку на холодильнике. Тридцать два килограмма и рост сто сорок семь. Артём — чуть больше, чуть выше. Но тоже небольшие.
Она нашла его плечо. Тонкое, острое. Провела рукой вверх — шея. Приложила пальцы.
Пауза.
Пульс. Тонкий, ниточный, но — был.
Оба живы. Оба дышат.
Она прижала их к себе — обоих, как могла, — и стала ждать.
Удары лопаты продолжались. Один за другим. Ритмично, как метроном. Она стала считать их, чтобы не сойти с ума. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять.
На сороковом ударе звук изменился. Стал звонче. Глухой стук по дереву — лопата достигла крышки гроба.
— Алёна! — голос Григория был совсем близко, за тонкой доской. — Я достал до крышки. Но тут замок. Или винты. Я не вижу, темно.
— Григорий, лопата. Попробуй поддеть.
— Пробую.
Скрежет. Металл по дереву. Лопата скользила, не находя зацепки. Алёна слышала, как Григорий ругается — негромко, сквозь зубы, по-стариковски: «Тьфу, чтоб тебя…»
— Есть, — сказал он. — Поддел. Сейчас потяну.
Треск. Крышка не поддалась, но что-то хрустнуло — возможно, планка, которой крышка была прикручена. Потом ещё рывок — и полоска ночного воздуха упала на лицо Алёны, как ледяная вода.
Она задохнулась. Не от удушья — от свежести. Воздух был холодный, мокрый, пах землёй и дождём, и это был самый прекрасный запах в мире. Она втянула его ртом, носом, всей грудью, и закашлялась, и закашлялась так, что из глаз брызнули слёзы.
Григорий расширял щель. Лопата скрипела, дерево трещало, и вот уже половина крышки отошла, и в проёме появилось лицо — морщинистое, мокрое, с очками, которые сползли на кончик носа. Очки в роговой оправе, старые, мятые, с трещиной на левом стекле. Алёна знала эти очки. Она каждый раз говорила Григорию: «Дед Гриша, купите новые, эти уже никуда», — а он отвечал: «Эти ещё отца служили, не тронь».
— Живая, — сказал он. Голос дрожал. — Живая, слава богу.
— Мальчики, — прохрипела Алёна. — Заберите мальчиков. Они живые, но не приходят в себя.
Григорий не отвечал. Он просто тянул крышку, упираясь коленом в край ямы. Нога — та самая, больная — держала его вес, и Алёна слышала, как он стискивает зубы, чтобы не застонать.
Крышка поддалась. Открылась.
Небо над кладбищем было низкое, серое, без звёзд. Дождь кончился, но всё было мокрым — трава, памятники, каменная крошка на дорожках. Алёна подняла голову и увидела яму, в которой они лежали. Глубина — не больше метра. Похоронили наспех, кое-как, без гроба в нормальном смысле — просто сосновый ящик, сколоченный из досок, с недоструганными краями. На стенках ямы — следы лопаты, широкие, неровные. Кто-то копал быстро. Не профессионально. В темноте.
— Давай, — сказал Григорий. — Я вытащу.
Он наклонился, схватил Максима под мышки и потянул. Мальчик повис, как тряпичная кукла, голова откинулась, руки болтались. Григорий крякнул, выложил его на траву, у края ямы, и вернулся за Артёмом. Потом — за Алёной. Он не мог поднять её — она была тяжелее мальчиков, а он был старик с больной ногой. Она выбралась сама, упираясь локтями в край ямы, подтягиваясь, обдирая ладони о мокрую землю. Вылезла, села на корточки, потом упала на спину — в траву, в грязь, в холод — и лежала, глядя в небо, и дышала.
Григорий сидел рядом на раскладном стульчике, который, очевидно, принёс из машины. Лопата валялась в траве. Очки снова съехали. Он тяжело дышал и держался за колено — то самое, больное.
— Сколько времени я тут? — спросила Алёна.
— Я не знаю. Когда хоронили — около семи вечера, я видел из окна. Машины. Люди. Я тогда ещё не понял. Потом стал смотреть запись и…
— Сколько?
— Сейчас второй час ночи.
Семь часов. Семь часов под землёй.
Алёна села. Огляделась. Кладбище — сельское, маленькое, за посёлком. Она узнала место: справа — старый дуб с табличкой «Памятник природы», слева — покосившийся забор из шифера, за которым чей-то огород. Участки с могилами, оградки, пластиковые цветы, побледневшие от дождя. Фонарь — один, у входа, далеко. Здесь, у свежей могилы, — почти темно.
Машина Григория стояла на дорожке, фары горели, дверца открыта. Старая «Лада-Калина», серебристая, с царапиной на бампере — Алёна помнила эту царапину, Максим рисовал её в школе на уроке изобразительного искусства, рисовал машину соседа, и Григорий потом неделю показывал этот рисунок всем, кто заходил.
— Нужно в больницу, — сказала Алёна. — Мальчикам — врач. Им нужен…
— Я позвонил, — перебил Григорий. — Пока копал. С телефона. Скорая едет. Сказали — пятнадцать минут.
Пятнадцать минут.
Алёна подползла к Максиму, положила голову ему на колени. Потом притянула Артёма, чтобы он тоже был рядом. Троих их — на мокрой траве, ночью, в грязи, посреди кладбища. Мальчики дышали. Редко, неглубоко, но дышали.
— Григорий, — сказала она. — Что было в торте?
Молчание.
— Григорий.
— Я не знаю наверняка. Но пузырёк. Маленький. Она доставала его из фартука. Я увеличивал кадры. Бутылочка, как из-под валерьянки. Но не валерьянка.
— А что?
— Я не химик. Но брат мой… он рассказывал. Он охотник был. Он говорил, что есть такое — для зверья. Чтобы уснуло. Чтобы не мучилось, если капкан. Чтобы тихо.
Капкан. Тихо. Чтобы не мучилось.
Алёна почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя она и так уже сидела. Просто внутри что-то оборвалось — последняя ниточка, на которой держалось «мама так не делает».
— А Андрей? — спросила она.
— Андрея я не видел. Он уехал с праздника первым. Раньше всех. Я ещё подумал — странно. У него же день рождения. Зачем уходить со своего дня рождения?
Вдалеке — вой сирены. Приближался.
