Полчаса до росписи
Ксения встала. Серьга так и осталась лежать на столе — маленькая, с блестящей капелькой.
— Значит, так, — сказала она. — Сиделку для своей мамы ищи сам. Я в жёны иду, а не в бесплатные санитарки.
Артём шагнул к ней.
— Ксюш, ну ты чего? Это же мама.
— Это твоя мама.
— Она не чужая.
— Я не говорила, что чужая. Я сказала, что не собираюсь жить с ней под одной крышей без своего согласия.
За дверью кто-то пробежал, стукнули каблуки, женский голос сказал: «Сейчас, сейчас, невесту не видели?»
Артём взял её за локоть.
— Давай не здесь. Поедем в ресторан, там всё обсудим. Гости уже собрались.
— Гости подождут. Или не подождут.
— Ты сейчас серьёзно?
Ксения посмотрела на его руку. Он убрал.
— Я серьёзно. Ты знал, что она переезжает. Ты не сказал. Ты решил за меня. За нас. Только меня там почему-то нет.
Артём провёл ладонью по лицу.
— Я хотел сказать. Честно. Просто всё время что-то мешало.
— Что мешало? Работа? Футбол? Или ты ждал, пока я надену платье и стану сговорчивее?
— Не начинай.
— Я и не начинаю. Я заканчиваю.
Она взяла сумочку. Телефон, ключи, помада. Всё как обычно. Только внутри что-то стучало, будто кто-то включил отбойный молоток.
Артём перегородил дорогу.
— Если ты сейчас уйдёшь, назад уже не будет.
— А если я останусь, назад уже не будет. Только вперёд. В квартиру, где твоя мама уже освобождает комнату.
— Она не в тягость. Она тихая.
— Я не про тишину. Я про то, что я там никто. Даже не хозяйка.
Он ничего не ответил. Только смотрел на дверь.
Ксения вышла в коридор. Мимо проплыла женщина в бордовом платье с бейджиком, спросила:
— Вы невеста? Через двадцать минут ваш выход.
— Я не выхожу, — сказала Ксения.
Женщина моргнула.
— Как не выходите?
— Пешком пойду.
И пошла к выходу. Платье шуршало, туфли цокали по линолеуму. На улице было ветрено. Она стояла на крыльце и не знала, куда идти. Домой? К отцу? В ресторан, где сидят её родственники и ждут свадьбу?
Телефон завибрировал.
Артём.
Сбросила.
Второй раз.
Сбросила.
Потом сообщение: «Ты серьёзно? Гости уже в ресторане. Мама едет».
Ксения смотрела на экран и вдруг подумала, что чай у отца всегда остывает, если его не выпить вовремя. Странная мысль. Не про свадьбу, не про Артёма, не про свекровь. Про чай.
Она набрала отца.
— Пап, ты дома?
— Дома, — сказал Григорий. — А что случилось?
— Ничего. Я приеду.
— Приезжай.
Он не спросил больше ничего. Просто сказал: «Приезжай». И это было лучше любых слов.
На кухне у отца
Григорий мыл чашку. Вода шумела, из крана летели брызги. На столе лежала газета, рядом — очки. В комнате пахло луком и старым деревом.
Ксения вошла в платье, с причёской, с дурацкой серьгой в кулаке. Отец обернулся, посмотрел на неё, выключил воду.
— Свадьба где?
— Нигде.
— Понятно.
Он вытер руки полотенцем. Полотенце было серое, с полосками. Ксения села на табурет. Платье задралось, она дёрнула подол.
— Чай будешь?
— Буду.
Григорий поставил чайник. Загремел кружками. Одну уронил, поймал на лету. Выругался вполголоса.
— Ну, рассказывай.
— А что рассказывать? Артём решил, что его мать переедет к нам. После свадьбы. Я узнала за полчаса до росписи. Из сообщения.
— К нам — это куда?
— В мою квартиру.
— В твою.
— Ну да. Мы там жили. Он говорил «наша».
Григорий налил кипяток. Кружка треснула? Нет, просто чайник щёлкнул.
— А он что?
— Он сказал, что я всё не так поняла. Что она не в тягость. Что я должна войти в положение.
— Должна.
— Ну да.
Отец поставил перед ней кружку. Сам сел напротив. На нём была старая футболка, на плече дырка. Он смотрел не на неё, а куда-то в угол.
— Знаешь, — сказал он. — Я тебе про один случай не рассказывал. Это не анекдот. Это реальная история из жизни. Со мной было.
Ксения обхватила кружку ладонями. Чай был горячий.
— Про что?
— Про встречу с медведем.
Она подняла глаза.
— Пап, ты серьёзно?
— А что? Думаешь, я только в огороде копался? Мне тогда тридцать два было. Мы с мужиками в тайге были. Недалеко от Енисея. Я тогда в леспромхозе работал, ты маленькая ещё была.
— И что там?
— А то. Пошли мы за ягодой. Сказали, что медведей нет. Ну, как обычно. А он был.
Григорий отхлебнул чай. Помолчал.
— Я отошёл от ребят. Метров на двести. Слышу — ветки трещат. Думал, лось. Поворачиваюсь, а он стоит. Молодой, но здоровый. Морда такая, глаза маленькие. И смотрит.
— И ты что?
— А что я? Стою. Ноги вросли. Ружьё у меня было, но я не успел бы. Он ближе. Я даже дышать перестал. Вот честно. Думал, всё. Сейчас он меня положит.
— Как ты выбрался?
— А рядом со мной собака была. Найда. Я её с собой взял. Она сначала зарычала. Потом как бросится на него. Маленькая, а туда же. Он на неё переключился. Она его за ногу цапнула и в сторону. Он за ней. А я стою. Потом очнулся, заорал, ружьё вскинул. Выстрелил в воздух. Он и ушёл.
— А собака?
— Живая осталась. Поцарапал он её, но не сильно. Я её потом на руках до лагеря нёс. Вот где преданность животных видна. Не за еду, не за команду. Просто потому что она меня не бросила.
Ксения молчала. В окне стемнело. Где-то во дворе залаяла собака.
— Я это к чему, — сказал Григорий. — Выживание в лесу — дело такое. Думаешь, ты один. А рядом кто-то есть. Или нет. Но если есть, то это уже не просто так.
Он замолчал. Ксения смотрела в кружку. Чай остывал.
Телефон на столе снова завибрировал. Артём. Потом сообщение. Потом ещё одно.
«Ты где?»
«Мама плачет. Ты серьёзно?»
«Ответь, пожалуйста».
Григорий кивнул на телефон.
— Это он?
— Он.
— Ну?
— Что «ну»?
— Пей чай. Остынет.
Ксения взяла кружку. Сделала глоток. Чай был уже тёплый. Телефон снова зажужжал. Она перевернула его экраном вниз.
Григорий встал, открыл холодильник. Достал колбасу, хлеб. Начал резать. Нож стучал по доске. Ксения смотрела на его руки — большие, в трещинах, с засохшей ссадиной на костяшке.
— Пап.
— М?
— А если я не хочу туда возвращаться?
Он не перестал резать.
— Так не возвращайся.
— А если он приедет?
— Пусть приедет. Чаю дадим.
— И всё?
— А что ещё? Ты не маленькая. Сама решай. Только смотри, чтобы не как у меня с Найдой. Она за меня бросилась, а я потом всю жизнь помнил. Если кто-то за тебя бросится, ты это не забудешь. А если не бросится — тоже не забудешь.
Он положил нож. Повернулся.
— Ты мне лучше скажи: платье тебе удобно? А то сидит, как на корове седло.
Ксения вдруг усмехнулась. Впервые за вечер.
— Неудобно.
— Ну вот. Может, оно и к лучшему.
За окном проехала машина, свет фар скользнул по стене. Телефон опять зажужжал. Ксения не переворачивала. Григорий поставил перед ней тарелку с бутербродами.
— Ешь. Потом что-нибудь придумаем.
Ксения взяла бутерброд. Хлеб был немного чёрствый. Она откусила и поняла, что не ела с утра.
Звонок в дверь
Григорий как раз дорезал колбасу, когда в коридоре зазвонили. Не трель, а какой-то настойчивый, длинный звонок. Будто человек за дверью держал палец на кнопке и не собирался отпускать.
Ксения вздрогнула. Кружка в руке дёрнулась, чай плеснул на стол.
— Сиди, — сказал отец.
Он вытер руки о полотенце и пошёл открывать. Ксения слышала, как щёлкнул замок. Потом голос Артёма. Не громкий, но какой-то слишком ровный. Так говорят, когда уже на взводе, но пытаются держаться.
— Здравствуйте, Григорий Петрович. Ксения здесь?
— Здесь, — сказал отец. — Проходи.
Артём вошёл в кухню. В костюме, с мокрыми от дождя плечами. Волосы прилипли ко лбу. Он посмотрел на Ксению, на её платье, на бутерброд в руке. Потом на отца.
— Можно нам поговорить?
— Говори, — сказала Ксения.
— Наедине.
— У меня от тебя секретов нет. И у папы тоже.
Артём дёрнул галстук. Ослабил узел.
— Ксюш, ну хватит. Я не понимаю, что происходит. Ты ушла, не сказала никому. Гости сидят. Мама приехала. Все ждут.
— Я не просила ждать.
— Ты серьёзно? Мы два года вместе. Ты просто взяла и ушла из ЗАГСа.
— Я не просто взяла. Я узнала, что ты решил перевезти свою мать в мою квартиру. За полчаса до росписи. Из сообщения. Ты бы как поступил?
Артём посмотрел на отца. Григорий стоял у плиты, сложив руки на груди. Ничего не говорил. Просто смотрел.
— Я хотел сказать.
— Ты уже это говорил. Дальше что?
— Дальше то, что мама не может одна. Ей нужна помощь. Я не могу её бросить.
— Я и не прошу бросать. Я прошу не решать за меня. И не врать.
— Я не врал.
— Ты молчал. Это то же самое.
Артём сел на табурет. Тот скрипнул. Он провёл рукой по лицу, будто стирал что-то.
— У неё колено. Она через боль ходит. Сестра не может — у неё дети, работа. Я один. Понимаешь? Один.
— А я?
— Ты моя жена.
— Пока нет.
Он поднял на неё глаза. В них было что-то такое, от чего Ксении стало не по себе. Не злость. Скорее усталость. Как у человека, который тащил мешок и думал, что вот-вот донесёт, а мешок оказался дырявый.
— Значит, всё? — спросил он.
— Я не сказала «всё».
— А что ты сказала?
— Я сказала, что так нельзя.
В коридоре опять зазвонил телефон. На этот раз её. Ксения посмотрела на экран. Номер незнакомый. Но она почему-то поняла, кто это.
— Алло.
— Ксения? Это Галина Семёновна.
Голос был тихий. Не такой, как обычно. Обычно свекровь говорила бодро, с напором. А сейчас будто через силу.
— Здравствуйте.
— Ксюша, я не хотела ничего такого. Честно. Артём сказал, что вы уже всё решили. Что ты не против.
Ксения посмотрела на Артёма. Он отвёл взгляд.
— Он так сказал?
— Сказал, что поговорил с тобой. Что ты сама предложила. Я не стала переспрашивать. Думала, раз сын говорит, значит, так и есть.
— Я не предлагала.
В трубке стало тихо. Потом Галина Семёновна вздохнула. Тяжело, с хрипом.
— Вот дурак. Я ему говорила: скажи ей. Он всё тянул. Говорил, что ты поймёшь.
— Я не понимаю.
— Я тоже. Слушай, Ксюш. Я не поеду к вам. Я в свою квартиру поеду. Мне соседка помогает, соцработник приходит. Я как-нибудь.
— Галина Семёновна…
— Нет. Это я виновата. Не надо было соглашаться. Думала, так проще. А получилось вон как. Ты не переживай. Я с Артёмом сама поговорю.
Ксения молчала. В трубке шуршало, будто свекровь прикрыла микрофон рукой. Потом снова голос:
— Ты только его не бросай. Он у меня дурак, но не злой. Просто я его одна вырастила. Он не умеет иначе.
Ксения не знала, что сказать. В кухне было слышно, как капает вода из крана. Григорий подошёл и закрыл кран.
— Я перезвоню, — сказала Ксения и нажала отбой.
Артём смотрел на неё.
— Что она сказала?
— Что ты соврал ей. И мне.
— Я не…
— Ты сказал ей, что я согласна. Ты сказал мне, что она переезжает. Ты всех поставил перед фактом. Только факты у тебя разные.
Артём встал. Табурет отъехал назад с противным скрипом.
— Я запутался, — сказал он. — Я не знал, как сказать. Я боялся, что ты откажешься.
— И поэтому решил, что если я узнаю в последний момент, то не откажусь?
— Ну, может, я идиот.
— Может.
Он снова дёрнул галстук. Потом снял его совсем, сунул в карман.
— Что теперь? — спросил он.
— Не знаю.
— В ресторан поедем?
Ксения посмотрела на своё платье. На стол, где остыл чай. На отца, который стоял у окна и смотрел во двор.
— Я не поеду.
— А гости?
— Скажи, что я заболела. Или что хочешь.
— Я не хочу врать.
— Научись сначала говорить правду.
Артём стоял ещё несколько секунд. Потом кивнул. Не ей, а скорее сам себе. И вышел в коридор. Дверь хлопнула не сильно, но как-то окончательно.
Григорий обернулся.
— Ну что?
— Ничего.
— Он уехал?
— Уехал.
Ксения встала. Подошла к зеркалу в коридоре. Из зеркала на неё смотрела девушка в свадебном платье, с растрёпанной причёской и размазанной тушью. Она не была похожа на невесту. Скорее на человека, который заблудился в собственном утре.
— Пап, у тебя футболка есть?
— В шкафу. Синяя.
Ксения ушла в комнату. Стянула платье через голову, бросила на стул. Надела футболку. Она была огромная, пахла стиральным порошком и немного табаком.
Телефон на кухне опять зажужжал. Потом ещё раз. Потом ещё. Сообщения. Наверное, гости. Наверное, Артём. Наверное, кто-то ещё.
Ксения не пошла смотреть. Она села на диван, поджала ноги и уставилась в выключенный телевизор. Григорий принёс ей чай. Уже в другой кружке. Поставил на журнальный столик.
— Пей, — сказал он. — И ложись. Утро вечера мудренее.
— Это клише.
— Ага. Но работает.
Он ушёл к себе. Скрипнула дверь. Ксения осталась одна. В квартире было тихо. Только холодильник на кухне гудел. И где-то далеко, во дворе, снова лаяла собака.
