После суда
Снег шёл третий день подряд. Андрей стоял у верстака, перебирал старый редуктор от снегоуборочной машины, которую притащили в депо на списание. Пальцы мёрзли даже в перчатках, хотя печка-буржуйка в углу мастерской гудела вовсю. В воздухе висел запах солярки и мокрой робы.
После суда прошло две недели. Бухгалтерия уже прислала расчётник — с него теперь высчитывали ровно половину. На руки оставалось тысяч двадцать. Из них восемь уходило за койку в общежитии и коммуналку. Оставалось немного, но Андрей привык. Он вообще давно привык жить на минимуме.
Михалыч вошёл в слесарку, отряхивая снег с шапки.
— Ну что, Викторович, дожил? Алиментщик теперь со стажем? — беззлобно хохотнул он.
— Дожил, — усмехнулся Андрей, не отрываясь от работы.
— Ты это… не кисни. Мужики на тебя не косо смотрят. Все всё понимают. Марина твоя сама себя перехитрила. Слышал, она уже в автосервис к своему Игорю перебралась, квартиру вашу сдавать собирается.
Андрей промолчал. Он знал. Тимур звонил вчера, рассказывал, что мать снова кричала, собирала вещи, но потом успокоилась. Мальчишка держался. Голос у него стал твёрже, что ли. Или Андрею так казалось.
— Слушай, — Михалыч присел на табурет, — тут Григорий вернулся. Помнишь, с Приморья? Он к нам на пару месяцев, тепловозы обкатывать. Хочет тебя увидеть. Говорит, дело есть.
Андрей выпрямился, вытер руки ветошью. Григорий. Старый знакомый, с которым они когда-то вместе работали на сортировочной. Года три назад он уехал на Дальний Восток, искал лучшей доли. Ходили слухи, что он там в тайге чуть не погиб, но подробностей никто не знал.
— Где он?
— В курилке, у третьего цеха.
Разговор в курилке
Григорий был кряжистый, бородатый, с обветренным лицом и шрамом через левую бровь. Он сидел на ящике из-под инструмента, дымил самокруткой и смотрел на падающий снег.
— Андрюха, — он поднялся, крепко пожал руку. — Слышал про твои дела. Держись.
— Держусь, — коротко ответил Андрей. — Ты-то как? Говорят, ты в тайге был?
Григорий затянулся, выпустил дым.
— Был. И скажу тебе так: это была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Но тебе расскажу. Потому что ты сейчас в таком месте, где слова про долг и отцовство не пустой звук.
Андрей присел рядом на перевёрнутое ведро. В курилку залетал снег, таял на бетонном полу.
— Мы тогда с бригадой на промысле были. Кедрач, глушь, до ближайшего поселка сто двадцать километров по зимнику. Со мной был пёс — Барс. Я его ещё щенком подобрал на трассе, под машину чуть не попал. Вырос — здоровый, лохматый, помесь лайки с кем-то. Умный, зараза.
Григорий замолчал, глядя вдаль.
— И вот идём мы как-то вдвоём по старой лесовозной дороге. Я проверял ловушки. Барс впереди бежит, носом землю роет. Вдруг — он как встанет. Шерсть дыбом, рычит. Я сначала не понял. А потом слышу — треск. Из-за бурелома выходит медведь. Большой, шатун. Не спит зимой, значит, злой и голодный.
Встреча с медведем
— До этого я только слышал про такое, — продолжал Григорий, — а тут сам. Медведь встал на задние лапы, заревел. Я ружьё с плеча — а патрон в стволе один, дробь. Медведю дробь что слону дробина. Он шаг ко мне. Я шаг назад. Барс — между нами. Рычит, лает, бросается. Медведь на него замахнулся — я успел выстрелить. В морду ему попал, ослепил на один глаз. Он взревел, отвлёкся. Барс вцепился ему в заднюю лапу. Я перезарядил — и второй выстрел. Прямо в грудь. Медведь рухнул, но не сразу. Ещё минут пять дёргался, хрипел. А я стоял ни жив ни мёртв. Барс весь в крови, но живой. Он мне ногу прокусил случайно, когда медведя рвал. Но не ушёл. Стоял рядом, охранял, пока я не перевязал себя.
Андрей слушал молча. Снег падал на его плечи, таял на лице.
— Выживание в лесу — это не про силу, — сказал Григорий тихо. — Это про то, кто рядом. Я бы один не справился. Барс меня вытащил. Он потом ещё три дня не отходил, даже есть отказывался. А когда мы до поселка дошли, он у меня на руках умер. Сердце не выдержало. Ветеринар сказал — слишком много крови потерял.
Григорий докурил, бросил окурок в банку.
— Преданность животных — она другая, не человеческая. Собака не думает, родной ты ей или нет. Она просто знает: ты её, она твоя. И всё.
Суббота в гараже
В субботу Андрей приехал в старый гараж на окраине города. Тимур уже ждал его — в замасленной куртке, с ключами в руках.
— Пап, я карбюратор разобрал, как ты говорил. Но там жиклёр забит, продуть надо.
— Давай посмотрим, — Андрей снял куртку, повесил на гвоздь.
В гараже было холодно, но они быстро развели паяльную лампу, стало теплее. Работали молча, иногда перекидываясь короткими фразами. Тимур подавал инструменты, крутил гайки, смотрел, как Андрей настраивает поплавок.
— Пап, а ты жалеешь? — вдруг спросил Тимур, не поднимая головы.
— О чём?
— Ну… что не стал судиться. Что платишь за меня. Мать сказала, ты мог доказать, что я не твой. И тогда бы не платил.
Андрей отложил отвёртку, вытер руки.
— Я не жалею, Тим. И знаешь почему? Потому что я тебя не за деньги люблю. И не за кровь. Я тебя за тебя люблю. Ты мой сын. Точка.
Тимур шмыгнул носом, отвернулся, делая вид, что ищет что-то в ящике.
— Ладно, — сказал он через минуту. — Давай дальше крутить. А то до вечера не управимся.
Андрей улыбнулся, взял ключ. За стеной гаража гудел ветер, сыпал снег, а здесь, в жёлтом свете лампы, было тепло и спокойно. Пахло бензином, машинным маслом и чем-то ещё — тем самым, что делает дом домом, даже если это просто старый гараж.
Он подумал, что Григорий прав. Главное — кто рядом. Остальное приложится.
Ночной звонок
Прошло ещё три недели. Андрей взял ещё две ночные смены в неделю — теперь он работал шесть дней, иногда семь. Спал по четыре часа, но держался. Кофе в депо был бесплатный, правда, растворимый, и от него потом весь день горчило во рту.
В ту ночь он как раз закончил срочный ремонт тормозной системы на маневровом. Домой шёл пешком — автобусы уже не ходили. Мороз стоял под двадцать, снег скрипел под ботинками, над депо висел пар. В общежитии пахло сыростью и чужой едой. Васька уже спал, на его тумбочке стояла пустая бутылка пива.
Андрей снял куртку, повесил на спинку стула, поставил чайник. Только присел на кровать — телефон. Экран светился в темноте: «Полина».
Пять лет. Дочка.
Андрей сбросил. Наверное, случайно нажала. Мелкая часто хватает мамин телефон, чтобы поиграть.
Телефон зазвонил снова. Опять «Полина».
Он нажал приём.
— Па-а-ап, — раздался в трубке тонкий, заплаканный голосок. — Пап, ты где? Тут дядя Игорь кричит. Мама плачет. Я боюсь.
Андрей встал. Чайник ещё не закипел, а он уже натягивал куртку.
— Поля, ты где? Дома?
— Ага. Я в комнате у Дани. Мы закрылись. Дядя Игорь стучит.
В трубке на заднем плане что-то грохнуло. Потом голос Марины — визгливый, срывающийся:
— Не смей! Не смей моих детей трогать! Я милицию вызову!
Игорь что-то орал в ответ — слов было не разобрать, но по интонации слышно: пьяный в дрова.
— Поля, слушай меня. Вы с Даней в комнате, дверь не открывайте. Я сейчас приеду. Поняла?
— Поняла, — всхлипнула девочка.
Андрей набрал Тимура.
— Тим, ты дома?
— Да, пап. Тут это… мать с Игорем сцепились. Я Даньку с Полькой в комнате запер, сам на кухне сижу. Игорь буянит.
Голос у Тимура был ровный, но Андрей слышал, как он держится из последних сил.
— Молодец. Дверь никому не открывай. Я через десять минут буду.
Он выбежал на улицу. Мороз ударил в лицо, но Андрей даже не почувствовал. Поймал частника — старик на «четвёрке» довёз за двести рублей, хотя ехать было всего ничего.
На лестничной площадке
Дверь в квартиру была приоткрыта. На лестничной площадке стоял запах перегара и гари — видимо, что-то подгорело на плите. Андрей толкнул дверь и вошёл.
В коридоре валялся перевёрнутый табурет. На кухне сидел Игорь — здоровенный мужик лет сорока, с красным лицом и мутными глазами. Перед ним стояла початая бутылка водки. Марина сидела на полу у стены, подтянув колени к груди, и молча смотрела в одну точку. Под глазом у неё наливался синяк.
— О, — Игорь поднял голову, — алиментщик пришёл. Ты чё тут забыл, а? Это моя семья теперь. Моя квартира.
Андрей не ответил. Он прошёл мимо него в комнату, где были закрыты дети.
— Тим, это я. Открой.
Замок щёлкнул. Тимур стоял в проёме, бледный, но спокойный. За его спиной на диване сидели Даня и Полина — Даня обнимал сестру за плечи, у Полины были красные глаза.
— Собирайтесь, — коротко сказал Андрей. — Возьмите документы. Быстро.
— Ты куда их? — Игорь поднялся из-за стола, качнувшись. — Никуда они не пойдут. Это мой дом.
Андрей развернулся. Он не был драчуном, никогда не лез в драки. Но сейчас он просто устал. Устал от всего — от ночных смен, от запаха солярки, от того, что приходится считать каждую копейку. И от этого мужика, который сидит в квартире, где росли его дети, и считает себя хозяином.
— Слушай сюда, — Андрей шагнул к нему. — Дети поедут со мной. Ты сейчас сядешь на стул и не будешь вставать. Иначе я вызову наряд, и ты поедешь не домой, а в отделение. Понял?
Игорь открыл рот, чтобы что-то сказать, но Андрей смотрел на него так, что тот молча опустился обратно на табурет.
Марина не двинулась с места. Она только подняла голову и посмотрела на Андрея. В глазах у неё было что-то новое — не злость, не ненависть. Растерянность. И, может, немного стыда.
— Андрей… — начала она.
— Потом, — перебил он. — Сейчас дети.
В общежитии
В общежитии было тесно. Васька проснулся, когда они вошли, но молча надел куртку и ушёл к соседям — ночевать на свободной койке. Андрей постелил Тимуру и Дане на полу, Полину уложил на свою кровать, укрыл старым одеялом.
Девочка держалась за его руку и не отпускала.
— Пап, а мы теперь тут будем жить?
— Нет, Поль. Это временно. Завтра что-нибудь придумаем.
— А мама?
Андрей не знал, что сказать. Он погладил её по голове.
— Спи. Всё будет хорошо.
Полина засопела почти сразу. Даня тоже — пацан устал, наревелся. А Тимур не спал. Он сидел на полу у окна, смотрел на тёмный двор.
— Пап, — тихо позвал он.
— Что, Тим?
— Я это… хотел спросить. Может, я пойду работать? Ну, после школы. В автосервис какой-нибудь, помощником. У нас в классе Витька с девятого класса подрабатывает. Деньги хоть какие-то будут.
Андрей присел рядом.
— Не надо, Тим. Учись. Тебе ещё год до девятого класса, потом техникум. Отец я или нет? Я сам разберусь с деньгами.
— Ты отец, — твёрдо сказал Тимур. — Настоящий.
Андрей отвернулся, чтобы мальчишка не видел его лица.
— Ладно. Давай спать. Завтра тяжёлый день.
Утро
Утром Андрей позвонил Михалычу и попросил отгул. Бригадир ворчал, но отпустил — сказал, чтоб к вечеру был на смене, иначе премии лишат. Премия была нужна. Очень.
Он отвёл Даню и Полину в школу и садик — благо они были рядом, в одном дворе. Тимур пошёл сам, сказал, что проводит мелких.
Андрей сидел на лавочке у подъезда общежития, пил остывший чай из термоса и думал.
Надо было что-то решать. Дети не могут жить в общежитии. Марина в таком состоянии — неизвестно, что от неё ждать. Игорь этот… Андрей не сомневался: он ещё вернётся. Квартира записана на Марину, но этот тип просто так не отстанет.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер.
— Колесников Андрей Викторович? — сухой женский голос. — Это инспектор по делам несовершеннолетних, Смирнова. Нам поступил сигнал из школы. Вы отец Полины и Даниила Колесниковых?
— Да, я.
— Нам нужно с вами встретиться. Обсудить ситуацию в семье. Когда вам удобно?
Андрей посмотрел на серое небо, на падающий снег, на детей, которые шли в школу — Полина впереди, в красной шапке, Даня с рюкзаком, Тимур сзади, следит, чтобы мелкие не разбежались.
— Сегодня в шесть, — сказал он. — Где?
— Отдел опеки, улица Ленина, четыре. Знаете, где это?
— Найду.
Он спрятал телефон. Встал, отряхнул снег с куртки. Пора было идти — сначала в гараж, потом в депо. Надо было зарабатывать. На алименты, на еду, на адвоката, который, возможно, понадобится. И на что-то ещё — на то, чтобы у Тимура, Дани и Полины был дом. Настоящий. Где никто не кричит, не бьёт посуду и не заставляет запираться в комнате.
Андрей не знал, как он всё это вытянет. Но знал, что вытянет. Потому что иначе было нельзя.
