Олеся спустилась со стремянки, тряпка выпала из руки и повисла на краю ведра, будто сама сдавалась. Она постояла секунду, прислушиваясь к себе: в пальцах — тупая боль, в спине — как будто кто-то вдавил локоть между лопаток. Тимофей хныкал уже не капризно, а устало, по-настоящему, с этим низким, надтреснутым звуком, после которого обычно сразу идут слёзы.
— Сейчас, сейчас, — прошептала Олеся, хотя понимала, что «сейчас» не бывает, когда ты стоишь посреди чужой квартиры, по локоть в пене, а вокруг — чужой ремонт и чужие ожидания.
Она подняла тряпку, машинально отжала, вода потекла по запястью, холодная, но не освежающая. В прихожей Галина Ивановна сидела всё в том же кресле, чашка стояла на подлокотнике, рядом — раскрытая газета.
— Ты бы хоть присела на пять минут, — сказала свекровь без особой заботы, скорее как будто отмечала факт: человек стоит, пора бы сесть. — Чай налью.
— Спасибо, я лучше… — Олеся запнулась, потому что не знала, что лучше. Помыть окно? Взять сына? Просто постоять и не шевелиться?
Тимофей снова потянул ручки, и в этом движении было столько беспомощности, что у Олеси сжалось горло. Она подошла, вытащила его из манежа, прижала к себе. Малыш уткнулся носом в её плечо, затих на секунду, потом снова заёрзал.
— Голодный? — спросила Галина Ивановна. — Или просто устал?
— Просто устал, — ответила Олеся, сама не понимая, про сына или про себя.
Свекровь кивнула, будто это был какой-то правильный ответ, и снова уткнулась в газету. Олеся стояла посреди прихожей, качала Тимофея, а он цеплялся за её футболку, как будто боялся, что его опять положат в манеж, где пыльно и одиноко.
— Я его сейчас покормлю, — сказала Олеся, скорее чтобы обозначить, что она не просто стоит, а делает дело. — И сразу вернусь.
— Ну, возвращайся, — спокойно отозвалась Галина Ивановна. — Окна сами себя не помоют.
Олеся ушла на кухню, села на табурет, достала бутылочку. Тимофей жадно присосался, и этот звук — тихое причмокивание — был сейчас самым нормальным звуком в этой квартире. Олеся смотрела в окно, где за стеклом дрожал от жары воздух, и думала, что где-то там, в городе, люди просто живут: кто-то пьёт кофе, кто-то листает ленту, кто-то смеётся над мемом. А она здесь, в чужой квартире, отмывает чужую грязь.
Когда бутылочка опустела, Олеся поменяла подгузник, положила Тимофея на колени, погладила по голове. Малыш уже почти спал, глаза закрывались, ресницы дрожали.
— Вот и всё, — тихо сказала Олеся. — Сейчас мама всё доделает, и поедем домой.
Но она не знала, правда ли это.
Часть третья: Окна и тишина
Олеся вернулась к окнам. Стремянка стояла косо, будто тоже устала. Она снова поднялась, взялась за губку, начала водить по стеклу. Разводы уходили медленно, как будто не хотели сдаваться. Каждое движение отзывалось в плечах тяжестью.
Галина Ивановна время от времени выходила в коридор, смотрела, цокала языком.
— Тут ещё вот это пятно, — показывала она пальцем. — Видишь? Прямо посередине.
Олеся кивала, терла сильнее. Пятно не исчезало.
— Может, другое средство? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Да какое там другое. Просто посильнее три. Ты же молодая, сил много.
«Много», — подумала Олеся, но вслух ничего не сказала. Сил не было. Были только привычка делать, даже когда не хочется, и страх сказать «я не могу», потому что тогда сразу станет стыдно.
Тимофей спал в манеже, теперь уже по-настоящему: дыхание стало ровным, лицо расслабилось. Олеся поглядывала на него, как на якорь. Пока он спит — можно ещё немного потерпеть.
Она спустилась, чтобы налить воды, и вдруг заметила, что на полу, прямо у порога, лежит кусок газеты, а на нём — засохшая капля краски, похожая на маленькую чёрную слезу. Олеся наклонилась, подняла, скомкала. В этот момент телефон в кармане тихо звякнул.
Сообщение от Дениса: «Как дела? Мама говорит, вы там вовсю убираетесь».
Олеся посмотрела на экран, потом на комнату, на стремянку, на манеж, на спящего сына. И вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и колючее, как будто пузырь воздуха, который долго сидел где-то глубоко, теперь рвётся наружу.
Она не стала отвечать сразу. Просто стояла, сжимала телефон в руке, чувствуя, как вибрирует экран — Денис звонил.
— Возьми, возьми, — буркнула Галина Ивановна, не поднимая головы от газеты. — Чего там?
Олеся нажала «ответить».
— Привет, — сказала она, и голос прозвучал странно, будто не её.
— Привет. Ну как там? Мама говорит, ты окна моешь.
— Мою, — коротко ответила Олеся.
— Молодец. Ты у меня вообще молодец.
От этого «молодец» стало ещё тяжелее. Не от похвалы, а от того, как легко она давалась — как будто помыть окна в чужой квартире после ремонта — это какой-то подвиг, за который достаточно одного слова.
— Денис, — начала Олеся, и тут же остановилась. Что сказать? Что она устала? Что ей тяжело? Что она не хочет быть «молодцом»?
— Что? — спросил он.
— Ничего. Просто… Тимка спит. Я тут… продолжаю.
— Ага. Ну, хорошо. Если что, звони.
Он отключился, и в трубке осталась тишина, а потом — короткие гудки, которые прозвучали как приговор.
Олеся положила телефон обратно в карман. На стекле осталось пятно. Она снова взялась за губку.
Часть четвёртая: Ванная комната и чужие стены
После окон Галина Ивановна велела идти в ванную.
— Там плитка вся в грунтовке. И швы почернели. Надо отбелить.
Ванная была тесной, душная, пахла строительной пылью и хлоркой. Плитка действительно была в пятнах, как будто кто-то специально разбрызгал по ней грязь. Олеся встала на колени, начала тереть швы щёткой. Каждое движение отдавалось в пояснице.
Тимофей проснулся, сначала просто пошевелился в манеже, потом захныкал, потом заплакал. Олеся выглянула в коридор.
— Он опять плачет, — сказала она.
— Ну так подойди, — отозвалась Галина Ивановна из комнаты. — Подержи, покачай. Только недолго.
Олеся подошла, взяла сына на руки, прижала к себе. Он уткнулся в плечо, всхлипывал, и это было самое честное, что происходило в этой квартире: ребёнок плакал, потому что ему было плохо, и не надо было ничего объяснять.
— Всё-всё, — шептала Олеся, качая его. — Сейчас, сейчас.
Она посидела с ним на табурете, пока он не затих, потом положила обратно в манеж. Тимофей сразу снова начал хныкать, но уже тише, как будто смирился.
Вернувшись в ванную, Олеся снова взялась за щётку. Грунтовка не хотела отходить. Она тёрла сильнее, до тех пор, пока пальцы не начали болеть. На стене, прямо над ванной, была маленькая царапина — кто-то, видимо, случайно задел плитку инструментом. Олеся провела по ней ногтем, и ей вдруг стало жалко эту царапину, как будто это была не плитка, а чья-то кожа.
В дверь позвонили. Галина Ивановна пошла открывать. Олеся услышала голоса, женский смех, потом шаги. В ванную заглянула Лариса, дочь Галины Ивановны.
— Мам, я на пять минут забежала, документы забрать, — сказала Лариса, оглядывая ванную. — Ого. А тут ещё не убрано.
— Так вот, Олеся помогает, — отозвалась свекровь. — Ты же занята, некогда тебе.
Лариса посмотрела на Олесю, будто только сейчас её заметила.
— А, привет. Прости, я не думала, что ты тут… убираешься.
— Ничего, — сказала Олеся, вытирая руки о тряпку. — Всё нормально.
Лариса кивнула, ушла в комнату. Через минуту вышла с папкой, поцеловала мать в щёку.
— Ладно, я побежала. До вечера.
Дверь хлопнула, и снова стало тихо, только Тимофей изредка всхлипывал в прихожей.
— Видишь, — сказала Галина Ивановна, возвращаясь в коридор. — У неё работа, некогда. А ты в декрете. Так что спасибо тебе большое.
Олеся промолчала. «Спасибо» звучало не как благодарность, а как напоминание: ты здесь, потому что у тебя нет другого выбора.
Часть пятая: Полы и вечер, который никак не наступает
К вечеру Олеся начала мыть полы. Линолеум был покрыт пятнами краски, которые въелись так, будто хотели остаться здесь навсегда. Она тёрла их тряпкой, потом скребком, потом снова тряпкой. Пятна исчезали медленно, оставляя после себя белёсые следы.
Тимофей уже не плакал — он просто лежал в манеже и смотрел в потолок, как будто пытался понять, почему этот день такой длинный. Олеся подходила к нему, гладила по голове, шептала что-то бессмысленное, просто чтобы он слышал её голос.
— Ещё немного, — говорила она. — Ещё чуть-чуть.
Но «чуть-чуть» растягивалось, как резинка, которая не хочет возвращаться в исходное состояние.
Галина Ивановна сидела в кресле и смотрела телевизор. Иногда она вставала, проходила мимо, оглядывала комнату, кивала.
— Хорошо, хорошо, — говорила она. — Почти как новая квартира.
Олеся не отвечала. Ей казалось, что если она откроет рот, то из него выйдет не слово, а какой-то странный звук — то ли стон, то ли смех, то ли плач.
На кухне она вымыла плинтуса, потом вернулась в коридор, потом в комнату. Каждый угол был как маленькая победа, но победы эти не радовали — они просто означали, что впереди ещё один угол.
Телефон снова звякнул. Ещё одно сообщение от Дениса: «Вы когда домой? Я ужин приготовлю».
Олеся посмотрела на часы. Было уже почти семь. День, который начался так рано, никак не хотел заканчиваться.
«Скоро», — написала она, хотя не знала, правда ли это.
Часть шестая: Недосказанное
Когда последний угол был вымыт, Олеся села на пол в коридоре, прямо на чистый линолеум, и просто посидела, не шевелясь. Тимофей уже спал, уткнувшись носом в мягкую игрушку. Галина Ивановна выключила телевизор и посмотрела на неё.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь совсем другое дело. Квартира как новенькая. Спасибо тебе, Олесенька. Ты просто чудо.
Олеся кивнула. Ей хотелось сказать что-то — может быть, «пожалуйста», может быть, «не за что», а может быть, вообще ничего. Но она просто кивнула, потому что сил на слова уже не было.
Она собрала вещи, сложила манеж, застегнула коляску. Галина Ивановна стояла в дверях, улыбалась.
— Если что, ещё поможешь, — сказала она как будто между прочим. — Ну, когда время будет.
Олеся ничего не ответила. Она просто вывезла коляску на лестничную площадку, спустилась по ступенькам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в уставших ногах.
На улице уже темнело. Воздух стал прохладнее, но от этого не становилось легче. Олеся шла по двору, толкала коляску, смотрела вперёд, не видя ничего, кроме асфальта и редких фонарей.
Дома Денис встретил её у двери, обнял, поцеловал в висок.
— Устала? — спросил он тихо.
Олеся хотела сказать «да», но вместо этого просто прижалась к нему на секунду, а потом отстранилась, потому что на ней всё ещё пахло хлоркой, пылью и чужой квартирой.
— Чуть-чуть, — сказала она. — Сейчас умоюсь, и всё будет хорошо.
Денис кивнул, будто поверил.
Они прошли на кухню, сели за стол. Денис налил ей чай, поставил тарелку с ужином. Олеся ела, не чувствуя вкуса, просто потому что надо было есть. Тимофей спал в своей кроватке, и его тихое дыхание было единственным звуком, который казался сейчас правильным.
А потом Олеся встала, пошла в ванную, сняла с себя одежду, встала под душ и просто стояла под струями воды, пока они не стали холодными. И в этот момент она поняла, что не знает, сможет ли она снова сказать «да», когда кто-то попросит о помощи. Или, может быть, в следующий раз она просто скажет «нет» — и пусть будет стыдно, пусть будет неудобно, но это будет её «нет», а не чья-то удобная обязанность.
Но вслух она ничего не сказала. Ни тогда, ни позже. Просто вытерлась, надела халат, вернулась в комнату и села рядом с Денисом, который смотрел какой-то фильм и время от времени поглядывал на неё, будто хотел спросить что-то ещё, но не решался.
И в этой тишине, между ними, повисло что-то недоговорённое — как пятно на стекле, которое не оттёрлось до конца. Оно было там, и оно ждало своего времени.
