В квартире на окраине Волгограда пахло пылью, лекарствами и чуть-чуть — старыми книгами. Запах был такой,что сразу хотелось открыть форточку, но мама боялась сквозняков. Лариса стояла у окна, смотрела на серый двор,где мальчишки гоняли мяч по лужам, и думала, что если бы у неё были силы, она бы тоже побежала. Но сил небыло.
Отчим Николай Иванович прошёл мимо, тихо, чтобы не скрипнули половицы. Он всегда так ходил, будто боялсяспугнуть тишину. Остановился рядом, не касаясь, просто стоял.
— Ты опять стоишь, — сказал он. — Опять смотришь, как они бегают.
Лариса пожала плечами.
— Просто смотрю.
Он кивнул, будто этого было достаточно.
— Хочешь, я тебе чаю сделаю? С лимоном. Как ты любишь.
Она хотела сказать «нет», потому что чай не помогал, и вообще ничего не помогало, но посмотрела на еголицо — усталое, с морщинками у глаз, которые появлялись, когда он старался не показывать, как сильнопереживает, — и сказала:
— Давай.
Николай Иванович улыбнулся, совсем чуть-чуть, и пошёл на кухню. Лариса осталась у окна. Она знала, что онсейчас будет греметь чайником, искать лимон, который, наверное, уже высох, и делать вид, что всё нормально. Ейнравилось, что он делает вид.
Часть вторая. Разговор на кухне, которого никто не хотел
На кухне было тесно. Маленький стол, два стула, третий задвинут в угол. На стене висел календарь с кошкой,который висел уже третий год. Лариса села, обхватила ладонями чашку, хотя чай был ещё не готов.
— Ты сегодня опять не ела, — тихо сказал Николай Иванович, не глядя на неё. Он резал лимон, и нож скользил подоске с тихим, противным звуком. — Мама переживает.
Лариса опустила глаза.
— Я не голодная.
— Это ты так говоришь. А мама всё равно готовит. И смотрит на твою тарелку. И молчит. А потом плачет вванной, когда думает, что никто не слышит.
Лариса вздрогнула.
— Не надо.
Он наконец посмотрел на неё.
— Что «не надо»? Не надо говорить правду? Или не надо, чтобы мама плакала?
Лариса сжала чашку так, что пальцы побелели.
— Не надо про маму.
Николай Иванович вздохнул, положил нож. Сел напротив.
— Прости. Я не хотел. Просто… мы все тут ходим на цыпочках. Боимся слово сказать. А ты сидишь, молчишь,смотришь в окно. И я не знаю, что с этим делать.
Лариса подняла глаза. В них не было злости, не было обиды — просто усталость, такая глубокая, что казалось,она проросла сквозь кости.
— А ничего не надо делать, — сказала она тихо. — Просто… пусть будет как есть.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент в дверь постучали. Три коротких стука, потом пауза, потом ещё один.Так стучал только один человек — тренер из секции гимнастики.
Часть третья. Тренер на пороге и разговор, который не должен былслучиться
Дверь открыла мама. На ней был старый халат, волосы собраны в небрежный пучок, лицо уставшее, но когда онаувидела гостя, попыталась улыбнуться.
— Здравствуйте… Проходите, пожалуйста.
Тренер, высокий, сутулый, в пальто, которое явно было ему мало, помялся на пороге.
— Простите, что без звонка. Я тут мимо проходил… Хотел узнать, как Лариса. Может, можно её увидеть?
Мама покосилась в сторону кухни, будто искала поддержки у пустых стен.
— Проходите. Она тут.
Он прошёл, снял ботинки, поставил их аккуратно, как будто боялся нарушить порядок в этом хрупком доме. Иувидел Ларису.
— Привет, — сказал он, неловко улыбаясь. — Ты как?
Лариса кивнула.
— Нормально.
Пауза. Неловкая, тяжёлая, как мокрое полотенце.
— Я тут подумал… Может, ты всё-таки придёшь на тренировку? Хоть просто посидишь. Девочки спрашивают.Говорят, ты обещала показать, как делать тот элемент. Ну, с лентой.
Лариса посмотрела на свои руки. Тонкие, с выступающими венами, пальцы, которые уже не могли крепкодержать ленту.
— Я не смогу, — сказала она. — Лента… она тяжёлая.
Тренер кивнул, будто это было самое обычное объяснение.
— Ладно. Тогда просто посиди. Посиди и посмотри. Тебе не обязательно ничего делать. Просто… чтобы ты былатам.
Лариса хотела сказать «нет», но увидела, как мама стоит в дверях, сжав руки в кулаки, и как Николай Ивановичсмотрит на неё, будто ждёт, что она сделает хоть что-то, что покажет, что она ещё здесь.
И она сказала:
— Хорошо. Я приду.
Тренер улыбнулся, и в этой улыбке было столько облегчения, что Лариса вдруг почувствовала, как внутри что-тодрогнуло. Не радость, не счастье — просто ощущение, что она кому-то нужна. Даже если это всего лишьпосидеть и посмотреть.
Часть четвёртая. Дорога до спортзала: холод, ветер и разговор ни о чём
На улице было холодно. Ветер гнал по асфальту сухие листья, и они шуршали, как старые газеты. Лариса шламедленно, опираясь на руку Николая Ивановича. Мама шла сзади, кутаясь в шарф, и время от времениоглядывалась, будто боялась, что кто-то увидит их и скажет: «Зачем вы её ведёте? Ей же плохо».
Лариса чувствовала этот взгляд, даже не оборачиваясь.
— Ты как? — спросил Николай Иванович. — Если тяжело, мы можем вернуться.
— Нет, — сказала Лариса. — Я хочу дойти.
Они дошли. Спортзал пах потом, резиной и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только вместах, где люди много двигаются, кричат, смеются, падают и снова встают. Лариса остановилась у двери,вдохнула этот запах и вдруг поняла, что скучала по нему. По этому запаху, по этому шуму, по всему, что былосвязано с движением.
Внутри было шумно. Девочки бегали, кричали, кто-то смеялся, кто-то плакал из-за того, что не получилосьсделать элемент. Тренер махнул им рукой, показывая, куда сесть. Лариса села на скамейку, обняла себя руками,чтобы не дрожать.
Одна из девочек, маленькая, с косичками, подошла к ней.
— Лариса, ты пришла! — сказала она, и в её голосе было столько восторга, что Лариса невольно улыбнулась. — А ты покажешь, как делать с лентой? Пожалуйста!
Лариса посмотрела на ленту, которую девочка протянула ей. Яркая, блестящая, она казалась чужой в её руках.
— Сейчас не смогу, — сказала Лариса мягко. — Но я посмотрю, как ты делаешь. И скажу, если что не так.
Девочка надулась, но тут же снова улыбнулась.
— Ладно! Я покажу! Смотри!
И она побежала, размахивая лентой, как флагом. Лариса смотрела, как она двигается, как её косичкиподпрыгивают, как она старается, и вдруг почувствовала, что её собственные пальцы чуть-чуть разжимаются.Будто лента, даже если она её не держала, всё равно тянула её обратно в этот мир.
Часть пятая. Вечер, который не задался с самого начала
Дома было тихо. Слишком тихо. Мама убирала со стола, двигая тарелки с такой осторожностью, будто они былииз хрусталя. Николай Иванович сидел в кресле, смотрел в окно, где уже темнело, и молчал. Лариса сидела надиване, завернувшись в плед, и чувствовала, как усталость накатывает волнами.
— Ты устала, — сказала мама, не оборачиваясь. — Тебе надо спать.
Лариса покачала головой.
— Ещё немного посижу.
Мама вздохнула, поставила последнюю тарелку и наконец повернулась.
— Почему ты всё время отказываешься? — спросила она, и в её голосе было не раздражение, а боль. — Почемуты не хочешь есть, не хочешь разговаривать, не хочешь ничего?
Лариса подняла глаза.
— Потому что… — начала она, но слова застряли в горле. Она хотела сказать: «Потому что я боюсь, что если яначну что-то хотеть, а потом не смогу этого сделать, мне будет ещё больнее». Но она не смогла. Вместо этого онасказала: — Просто не хочу.
Мама закрыла глаза, будто пытаясь удержать слёзы.
— Прости, — прошептала она. — Прости, что я давлю.
Лариса встала, подошла к ней, обняла. Мама прижалась к ней, и Лариса почувствовала, как её плечи вздрагивают.Она не знала, что делать, поэтому просто стояла и гладила её по спине, как когда-то мама гладила её, когда онаболела.
Николай Иванович встал, подошёл к ним, обнял обеих. И они стояли так, втроём, в этой маленькой кухне, гдепахло старыми книгами и лекарствами, и молчали. И в этом молчании было больше слов, чем в любыхразговорах.
Часть шестая. Ночь, когда всё казалось возможным
Ночью Лариса не могла уснуть. Она лежала, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал странные узоры, идумала о том, что завтра, возможно, она снова пойдёт в спортзал. Не потому, что ей станет лучше, а потому, чтотам, среди шума и криков, она чувствовала себя живой. Даже если эта жизнь была хрупкой, как стекло.
За стеной тихо поскрипывала кровать — мама ворочалась, не могла уснуть. Николай Иванович, наверное, сидел вкресле и смотрел в окно, думая о том, как сделать так, чтобы всё было хорошо. Но Лариса знала: он не мог этогосделать. Никто не мог.
Она встала, подошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух ударил в лицо, и она вздрогнула, но не закрыла.Пусть будет холодно. Пусть будет хоть что-то настоящее.
Снизу, со двора, доносился тихий смех. Кто-то не спал. Кто-то жил свою обычную жизнь, не зная, что наверху, вмаленькой квартире, девочка смотрит в темноту и пытается найти хоть одну причину, чтобы завтра снова встать.
Лариса закрыла глаза, вдохнула морозный воздух и прошептала, так тихо, что даже сама едва услышала:
— Я попробую.
Финал. Недосказанность, которая остаётся с тобой
Утро пришло, как всегда, без предупреждения. Солнце било в окно, будильник звенел, мама ставила на столтарелку с кашей, которую Лариса снова не съест. Николай Иванович завязывал шарф, собирался на работу, и насекунду, всего на секунду, в его глазах мелькнуло облегчение — потому что Лариса встала, оделась, взяла сумку,будто собиралась идти в спортзал.
— Ты точно? — спросил он, держа руку на ручке двери.
Лариса кивнула.
— Точно.
Он улыбнулся, быстро, неловко, и вышел. Дверь хлопнула, и в квартире снова стало тихо. Только мама смотрелана Ларису, и в её взгляде было столько надежды, что Ларисе стало страшно — а вдруг она её разочарует? Вдругона дойдёт до спортзала, посмотрит на девочек, на ленту, на тренера, и поймёт, что не может?
Но она не сказала «нет». Она взяла куртку, надела ботинки, проверила, не забыла ли перчатки. И пошла.
А что было дальше — никто не знает. Может, она дошла. Может, остановилась на полпути. Может, развернулась ивернулась домой. Или, может быть, именно в тот день она сделала первый шаг к тому, чтобы снова начать жить.
Или не сделала.
Это остаётся недоговорённым. Как и всё в жизни.
Если скажешь, в какую сторону развивать дальше — спортзал, отношения с мамой, с отчимом, или, скажем,возвращение к сцене (но без пафоса, чисто по-бытовому), — я продолжу ровно в том же стиле. Или могу сделатьветку про брата Игоря: как он переживает всё это, но молчит, потому что «мальчикам нельзя плакать». Что ближе?
