Кухня в хрущёвке, вечер, середина 70-х
Нина Николаевна поставила чайник на плиту — тот сразу зашипел, будто обиделся, что его разбудили так поздно.За окном моросил дождь, и капли стучали по жестяному козырьку так монотонно, что хотелось либо плакать,либо ругаться. Она не сделала ни того, ни другого. Просто достала из шкафчика банку с вареньем — малиновое,ещё с той самой соседкиной банки, которую та когда-то сунула ей в руки вместе с чашкой. С тех пор прошлостолько лет, а банка всё стояла. Как будто ждала своего часа.
В прихожей скрипнула дверь. Андрей вернулся. Он теперь жил отдельно, но заходил часто — то за забытойкурткой, то просто посидеть, погреть руки о горячую чашку.
— Мам, ты опять не спишь? — спросил он, скидывая ботинки. — У тебя же завтра репетиция.
— А у меня всегда завтра репетиция, — ответила Нина, не оборачиваясь. — Чайник вот только что закипел.Налей себе.
Андрей прошёл на кухню, сел на табуретку, которая всегда чуть-чуть шаталась. Поправил клеёнку, будто этомогло её выровнять.
— Опять про войну? — спросил он.
Она кивнула. Не потому что хотела говорить про войну. Просто не хотела говорить про другое.
— Туров опять звонит, — сказала она, доставая чашки. — Хочет, чтобы я снова сыграла мать. Говорит, у меня этополучается лучше всех.
— Может, хватит? — тихо сказал Андрей. — Ты каждый раз как будто сама туда возвращаешься.
Нина поставила перед ним чашку. В ней плавал одинокий лист чая, кружился, будто не знал, куда ему прибиться.
— Я не возвращаюсь, — сказала она. — Я просто делаю свою работу.
Он помолчал. Потом взял ложку, постучал ею по краю чашки — раз, другой, третий. Звук был такой, будто онпытался что-то выбить из тишины.
— Ты когда-нибудь думаешь, что было бы, если бы… ну, если бы ты выбрала что-то другое? — спросил оннаконец.
Чайник снова зашипел, и Нина резко сняла его с плиты.
— Что другое? — переспросила она. — Дом, кастрюли, очередь в магазин? Я видела это у соседки. Видела, какона каждый день стояла у окна и ждала, когда муж вернётся. И когда он возвращался, она смотрела на него так,будто он был её единственным светом. А потом он уходил снова, и она снова стояла у окна.
Андрей опустил глаза.
— Я не это имел в виду, — пробормотал он.
— А я это имела, — сказала Нина уже тише. — Прости. Просто… не надо про «другое». У меня есть моё.
Они посидели молча. За окном дождь стал сильнее, и капли уже не стучали, а хлестали по козырьку.
Театр, утро
В театре пахло пылью, старым деревом и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в старыхтеатрах. Нина шла по коридору, и каблуки её туфель стучали по полу так громко, что казалось, будто кто-тоспециально отсчитывает секунды до чего-то важного.
У гримерки она остановилась. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился голос — молодой, звонкий, немногодрожащий от волнения.
— Я просто боюсь, что не справлюсь, — говорила какая-то девочка. — Все на меня смотрят, а я… я не знаю, чтоделать.
— Смотри не на них, — ответил другой голос, спокойный, уверенный. — Смотри на свою роль. Она тебя неподведёт.
Нина тихо постучала и вошла.
Перед ней стояла девушка лет двадцати, худенькая, с большими глазами, в которых читался такой страх, что Нинаневольно вспомнила себя — такую же, когда впервые вышла на сцену перед Товстоноговым.
— Вы… вы Нина Ургант? — прошептала девушка.
— Да, — кивнула Нина. — А ты, значит, новенькая.
Девушка кивнула, сжимая в руках какую-то бумажку так сильно, что та уже начала мяться.
— Не надо так крепко держать, — сказала Нина, подходя ближе. — Если она порвётся, будет ещё страшнее.
Девушка слабо улыбнулась.
— Простите, я… я просто волнуюсь.
— Волноваться нормально, — сказала Нина. — Главное — не позволяй этому тебя съесть.
Она села на стул у зеркала, начала снимать пальто. Девушка всё ещё стояла, будто боялась пошевелиться.
— Садись, — сказала Нина, кивнув на соседний стул. — Расскажи, что у тебя за роль.
И девушка рассказала — сбивчиво, торопясь, глотая слова, но с такой искренностью, что Нина вдругпочувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Как будто она увидела в этой девочке себя — ту, молодую,испуганную, но готовую на всё ради сцены.
Прогулка после спектакля
После спектакля Нина не пошла сразу домой. Вместо этого она пошла по улицам, где фонари уже горели, ногород ещё не спал — где-то играла музыка, где-то смеялись, где-то спорили. Она шла и слушала этот шум, какбудто он был ей нужен, чтобы не остаться наедине с собой.
На углу она увидела ларёк с газетами. Продавец, пожилой мужчина в тёплом пальто, курил, глядя куда-то вдаль.
— Вечер добрый, — сказал он, заметив Нину. — Что-то ищете?
— Просто иду, — ответила она.
Он кивнул, будто понял.
— После спектакля всегда так, — сказал он. — Как будто внутри ещё что-то играет, а снаружи уже тишина.
Нина остановилась.
— Вы тоже актёр? — спросила она.
— Нет, — усмехнулся он. — Просто жизнь научила слушать тишину.
Она улыбнулась — чуть-чуть, едва заметно.
— Спасибо, — сказала она.
— За что? — удивился он.
— За то, что не стали говорить «вы же знаменитая», — ответила она и пошла дальше.
Квартира, поздний вечер
Дома было тихо. Слишком тихо. Нина села на диван, подтянула колени к груди. На столе лежала газета — тасамая, которую она купила у продавца, просто чтобы что-то держать в руках. На первой странице — новости,фотографии, чьи-то судьбы. Она провела пальцем по одной из них, будто пытаясь почувствовать, что там, за этойчёрно-белой картинкой.
Телефон зазвонил резко, неожиданно. Она вздрогнула, потом взяла трубку.
— Нина Николаевна? — голос был незнакомый, молодой. — Это из редакции. Мы хотели бы взять у васинтервью… про войну, про «Белорусский вокзал»…
Она закрыла глаза.
— Простите, — сказала она. — Сейчас не могу.
— Но вы же… — начал было собеседник.
— Сейчас не могу, — повторила она твёрже. — Может, позже.
Положила трубку. Посидела ещё минуту. Потом встала, пошла на кухню. Достала ту самую банку с вареньем.Открыла. Запах был густой, сладкий, почти душный. Она насыпала немного в чашку, залила кипятком. Чайполучился тёмно-красным, почти бордовым.
Сделала глоток. И вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от боли, не от обиды — просто от всегосразу. От усталости, от воспоминаний, от того, что каждый раз, выходя на сцену, она оставляла там кусочек себя.
Утро, репетиция
На репетиции всё шло как обычно: режиссёр кричал, актёры спорили, суфлёр шептал подсказки. Нина стояла встороне, слушала, наблюдала. Её роль сегодня была небольшой, но важной — как всегда.
Когда дошла очередь до её сцены, она вышла на середину сцены. Свет ударил в глаза, и на мгновение онаослепла. Потом зрение вернулось, и она увидела перед собой не декорации, а что-то другое — то, что всегдапоявлялось, когда она начинала играть.
Она произнесла свои слова — простые, обычные, но в них вдруг оказалось столько смысла, что даже режиссёрзамолчал. Актёры, которые до этого перешёптывались, тоже затихли.
Когда сцена закончилась, в зале повисла тишина. Потом раздались аплодисменты — не громкие, невосторженные, а такие, какие бывают, когда люди понимают, что только что увидели что-то настоящее.
Режиссёр подошёл к ней, положил руку на плечо.
— Спасибо, Нина Николаевна, — сказал он тихо. — Вы снова сделали чудо.
Она только кивнула. Чуда не было. Была просто работа. Тяжёлая, изматывающая, но единственная, которую онаумела делать по-настоящему.
Разговор у подъезда
После репетиции она шла домой. У подъезда стояла та самая девушка из театра — та, что так боялась сцены.
— Нина Николаевна! — крикнула она, подбегая. — Подождите!
Нина остановилась.
— У меня сегодня была сцена, — выпалила девушка. — И я… я справилась! Не идеально, конечно, но… я неубежала.
Нина улыбнулась — на этот раз искренне.
— Это самое главное, — сказала она. — Не убежать.
Девушка покраснела от радости.
— А можно я вас ещё о чём-нибудь спрошу? — робко добавила она.
— Можно, — кивнула Нина. — Но не сейчас. Сейчас я очень устала.
— Конечно, — быстро сказала девушка. — Простите, я не подумала…
— Ничего, — мягко сказала Нина. — Завтра. В театре.
И они разошлись — девушка побежала вперёд, чуть ли не подпрыгивая от счастья, а Нина пошла медленнее,чувствуя, как с каждым шагом усталость всё сильнее тянет её вниз.
Ночь, бессонница
Ночью она не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок, где тени от деревьев рисовали на белой поверхностистранные узоры — то ли лица, то ли просто случайные линии.
Мысли кружились, как листья на ветру: о ролях, о людях, о том, сколько всего было и сколько уже не будет. О том,что время уходит, а она всё ещё ищет в себе силы вставать каждое утро и идти на репетицию.
Где-то далеко проехала машина, и свет фар на мгновение осветил комнату, превратив её в кадр из старого фильма.Нина закрыла глаза. И вдруг вспомнила тот вечер, когда Кирилл нёс её на руках до седьмого этажа. Вспомнилаего улыбку, его дыхание, его слова: «Я же говорил…»
Она вздохнула. Не от грусти — просто чтобы выпустить воздух, который вдруг стал слишком тяжёлым.
Утро, звонок
Утром телефон снова зазвонил. На этот раз — знакомый номер.
— Нина, это Туров, — голос режиссёра звучал устало, но настойчиво. — Слушай, я тут подумал… у меня естьодна сцена. Она короткая, но… она твоя. Ты сможешь?
Нина села на кровати, сжала трубку.
— Когда? — спросила она.
— Через неделю. На выезде. Нужно будет поехать в маленький городок, там… там всё по-другому. Но я знаю, тысможешь.
Она помолчала. Потом сказала:
— Хорошо. Я поеду.
— Спасибо, Нинок, — тихо сказал он. — Ты не представляешь, как это важно.
Она положила трубку. Посидела ещё немного. Потом встала, пошла на кухню. Чайник уже остыл, но она всёравно поставила его греться. Достала банку с вареньем. Налила чай. Села у окна.
За окном начинался новый день. Серый, дождливый, обычный. Но в нём было что-то, что заставляло её верить:впереди ещё есть роли, есть сцены, есть моменты, ради которых стоит вставать по утрам.
Это первая часть. Если скажешь, в каком направлении двигаться дальше (например, сделать акцент наотношениях с Андреем, на работе с молодой актрисой, на съёмках у Турова или на чём-то ещё), продолжу в томже стиле — с бытовыми деталями, живыми диалогами и недосказанностью.
