Я вернулась в офис к трём часам дня. Секретарша на ресепшене, Настя, подняла голову и улыбнулась, но улыбка была вопросительной. Она знала, куда я ездила. Все знали. В нашей небольшой студии не было секретов — слишком тесно работали, слишком много времени проводили вместе.
— Ну что? — спросила Настя, отодвигая клавиатуру.
— Нормально, — я пожала плечами. — Встречный иск приняли. Дальше — как карта ляжет.
Она хотела что-то спросить, но я покачала головой. Не сейчас.
Я прошла в свой кабинет, закрыла дверь, села за стол. Передо мной лежали чертежи жилого комплекса, которые мы правили уже третью неделю. Заказчик был придирчивый, постоянно просил переделать фасады. Я взяла карандаш, посмотрела на линии, но мысли были далеко.
Галина Петровна. Её лицо, когда она поняла, что я не просто отбиваюсь, а перехожу в наступление. Она не ожидала. Она думала, что я буду плакать, просить прощения, давать деньги, чтобы отвязалась. Она не учла только одного — я давно не та испуганная девочка, которая ждала её у окна.
Я налила себе чаю из термоса, который всегда стоял на столе. Он был уже тёплым, не горячим. Сделала глоток. Горьковатый, с бергамотом. Ничего не чувствовала.
Через час в дверь постучался Миша. Он зашёл без приглашения, как всегда, сел напротив, положил на стол папку.
— Я отправил запрос в прокуратуру, — сказал он. — Теперь ждём. Но дело будет небыстрое. Она будет тянуть, брать больничные, всячески затягивать. Ты готова?
— Я готова ждать, — ответила я. — Она ждала двадцать лет, чтобы получить своё. Я могу подождать.
Миша кивнул, но не улыбнулся. Он смотрел на меня внимательно, чуть прищурившись.
— Аня, ты как? Не хочешь поговорить?
— О чём?
— О том, что ты чувствуешь.
Я отложила карандаш. Взяла чашку, посмотрела на неё. Чай остыл совсем.
— Я не знаю, что я чувствую, — честно сказала я. — Не злость. Не обиду. Не радость. Просто… пусто. Будто кто-то выключил звук внутри.
Миша помолчал. Потом встал.
— Ну, если что, я здесь. И вот ещё что. Я договорился с адвокатом Галины. Он хочет встретиться завтра, обсудить досудебное урегулирование. Похоже, он понял, что дело пахнет уголовкой, и хочет договориться.
— Договориться о чём?
— Он будет предлагать, чтобы Галина отказалась от алиментов, а ты в ответ отозвала встречный иск.
Я усмехнулась.
— Чтобы она снова ушла от ответственности? Нет. Пусть идёт до конца.
— Я так и думал, — Миша кивнул. — Тогда завтра в десять утра у меня в кабинете. Придёшь?
— Приду.
Миша ушёл. Я осталась одна. Взяла телефон, посмотрела на экран. Там было несколько пропущенных звонков от незнакомых номеров. Наверное, журналисты. Вчера кто-то из суда уже слил информацию. Я отключила звук и убрала телефон в ящик стола.
Вечер, дом, тишина
Я вернулась домой около восьми. Квартира встречала меня тишиной. Идеально прибранная, с белыми стенами и минимумом мебели. Я купила её два года назад, после первого крупного заказа. Но до сих пор не обжила. Здесь не было ничего, кроме самого необходимого. Холодильник, плита, диван, кровать, стол. Никаких картин на стенах, никаких сувениров. Мне казалось, что любые вещи будут напоминать о прошлом, а я хотела жить только настоящим.
Я разогрела ужин — куриную грудку с рисом, приготовленную вчера. Ела перед телевизором, смотрела новости. Мелькнул сюжет о суде, но не про меня. Я выключила звук.
Потом села за ноутбук, открыла рабочие файлы. Правила чертежи до полуночи. Глаза слипались, но я не хотела ложиться спать. Знала, что в темноте начнутся мысли, которые я не хотела впускать.
В конце концов я отключила компьютер и легла. Лежала с открытыми глазами в темноте, слушала, как тикают часы на стене. Вспоминала Галину. Её взгляд, когда она увидела мой кабинет. Жадный, оценивающий. Она уже прикидывала, сколько можно с меня содрать. Как будто она не бросила меня, а просто отдала в санаторий на временное содержание.
Я закрыла глаза. Сон пришёл внезапно, как провал.
Встреча с адвокатом Галины
На следующее утро я приехала в офис Миши к десяти. Он уже ждал меня, сидел за столом с чашкой кофе. Напротив сидел вертлявый адвокат Галины, Семён Ильич — пухлый мужчина лет пятидесяти, с жидкими волосами и беспокойными руками.
— Анна Николаевна, — залебезил он, когда я вошла. — Очень рад! Присаживайтесь, пожалуйста.
Я села, сняла пальто, положила сумку рядом. Миша кивнул мне, давая знак, что он всё контролирует.
— Итак, — начал адвокат, нервно почёсывая подбородок. — Мы все понимаем, что ситуация сложная. Но, как говорится, нет худа без добра. Я предлагаю полюбовно решить все вопросы, чтобы не доводить до уголовного дела. Моя клиентка готова отказаться от исковых требований. А вы, в свою очередь, отзываете встречный иск. И все остаются при своём.
Я посмотрела на Мишу. Тот сидел с непроницаемым лицом.
— А как же деньги, которые она мне должна? — спросила я. — Квартира отца, пенсия. Двенадцать миллионов.
Адвокат поморщился, как от зубной боли.
— Моя клиентка — пенсионерка, инвалид. У неё нет таких денег. Она просто не сможет выплатить.
— Тогда пусть идёт в тюрьму, — сказала я спокойно. — Там её будут кормить бесплатно.
Лицо адвоката вытянулось. Он посмотрел на Мишу, но тот развёл руками.
— Я предупреждал, Семён Ильич, — сказал Миша. — Моя доверительница настроена решительно. Она не пойдёт на мировую.
Адвокат вздохнул, вытер пот со лба платком.
— Анна Николаевна, поймите, это же ваша мать. Пусть она совершила ошибку, но она старая, больная женщина. Неужели вы хотите, чтобы она села?
Я смотрела на него. Он говорил о ней, как о несчастной бабушке, которая случайно споткнулась. Но я помнила ту блузку с леопардом, те золотые кольца, ту наглость в её голосе, когда она требовала денег.
— Когда она оставила меня на остановке, мне было шесть лет, — сказала я. — За окном был ноябрь, и я замёрзла. Если бы милиционеры не нашли меня, я бы умерла. Она знала это. И её это не остановило. Так что, извините, я не верю в её старость и болезни.
Адвокат замолчал. Он понял, что я не отступлю.
— Что ж, — сказал он, вставая и забирая папку. — Тогда мы будем защищаться. Но учтите, если вы доведёте её до тюрьмы, общественное мнение может быть не на вашей стороне. СМИ любят такие истории.
— Пусть любят, — ответила я. — Я не боюсь.
Он вышел. Миша откинулся на спинку кресла и усмехнулся.
— Молодец, — сказал он. — Ты выдержала.
— Это было легко, — ответила я. — Он даже не пытался давить.
— Потому что знает, что проиграет. Но ты права, он пойдёт в прессу. Готовься к тому, что скоро о тебе напишут.
Статья в интернете
Так и случилось. Через три дня в одном из городских пабликов вышла статья. Заголовок был кричащим: «Дочь-миллионерша хочет посадить больную мать за решётку». Текст был составлен так, чтобы вызвать сочувствие к Галине. Её показывали как жертву, а меня — как бездушную стерву, которая забыла, кто её родил.
В комментариях развернулась настоящая война. Одни писали, что я права, другие — что я чудовище. Я прочитала несколько комментариев и закрыла страницу. Не хотела в это ввязываться.
Но через пару дней заметка всплыла в ленте новостей уже на серьёзных ресурсах. Позвонил Миша.
— Я видел, — сказал он. — Они раскручивают тему. Это их стратегия — давить на жалость.
— И что мне делать?
— Ничего. Не отвечай. Не комментируй. Пусть говорят. Когда пойдёт уголовное дело, факты всё расставят на свои места.
Я послушалась. Молчала.
Работа как спасение
Я ушла в работу с головой. Заказчик по жилому комплексу наконец утвердил фасады. Мы начали делать рабочие чертежи. Я сидела в офисе до ночи, проверяла каждую линию, каждый размер. Коллеги замечали, что я стала более напряжённой, но ничего не говорили.
Однажды вечером, когда я сидела за монитором, в кабинет заглянул наш главный инженер, Сергей.
— Ань, ты чего? — спросил он, присаживаясь на край стула. — Загоняешь себя.
— У меня дедлайн через неделю, — ответила я, не отрываясь от экрана.
— Делай вид, что я поверил. Ты уже вторую неделю сидишь до полуночи. Что-то случилось?
Я подняла глаза. Сергей был хорошим человеком, работал у меня уже два года, мы вместе начинали студию. Я доверяла ему, но не хотела впутывать в свою личную драму.
— Всё нормально, — сказала я. — Просто много работы.
Он посмотрел на меня, не поверил, но не стал допытываться. Просто кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я пошёл. Но если что — я здесь.
Он закрыл дверь. Я осталась одна.
Звонок в прокуратуру
Через неделю мне позвонил следователь из прокуратуры. Представился, сказал, что возбуждено уголовное дело по факту мошенничества в отношении Галины Зотовой. Меня пригласили на допрос в качестве потерпевшей.
Я приехала в серое здание на окраине города. В кабинете было тесно, пахло табаком и старой бумагой. Следователь, мужчина лет сорока с усталым лицом, задавал вопросы, записывал. Я рассказывала всё, как было: про остановку, про детдом, про квартиру, про пенсию.
— Вы не пытались найти мать раньше? — спросил он.
— Нет. Я не хотела. Я думала, что она умерла. Или просто исчезла.
— А теперь?
— Теперь я хочу правды.
Он кивнул, записал что-то.
— Мы вызываем её на допрос завтра. Скорее всего, она будет всё отрицать. Но у нас есть документы — подтверждения продажи квартиры, поддельные справки. Дело не быстрое, но мы доведём до конца.
— Спасибо, — сказала я.
Выйдя из кабинета, я остановилась в коридоре. Смотрела на старые, обшарпанные стены, на лампы дневного света, мигающие над головой. Всё это было как из прошлой жизни. Той жизни, в которой я была маленькой девочкой, ждущей у окна. Но теперь я не ждала. Я действовала.
Следующее судебное заседание
Через месяц состоялось очередное заседание по гражданскому делу. Галина сидела на скамье подсудимых. Она выглядела старше, чем в прошлый раз — серая, потухшая. На ней был тот же серый кардиган, но теперь он выглядел мятым. Она не смотрела на меня.
Адвокат Галины на этот раз вёл себя менее нагло. Он понимал, что дело проиграно, и пытался только смягчить приговор. Он повторял, что она раскаивается, что ей стыдно, что она готова частично возместить ущерб.
Судья слушала, но лицо её было непроницаемым. Она уже изучила все материалы и знала, что Галина не признавала вину до самого последнего момента, пока не стало ясно, что улик не скрыть.
— Суд, заслушав стороны, принимает решение: иск Галины Зотовой о взыскании алиментов отклонить в полном объёме, — объявила судья. — Встречный иск Анны Зотовой удовлетворить частично. Взыскать с Зотовой Галины Петровны в пользу Зотовой Анны Николаевны сумму неосновательного обогащения в размере девяти миллионов рублей за продажу доли в квартире, а также компенсацию морального вреда в размере одного миллиона рублей. Вопрос о взыскании пенсионных выплат будет рассмотрен в рамках уголовного дела.
Галина вскрикнула. Это был короткий, сдавленный звук. Она уставилась на судью, потом на меня. В её глазах не было ни ненависти, ни слёз — только страх.
Я не смотрела на неё. Я смотрела в окно, на серое небо, на мокрые деревья за стеклом. Я чувствовала, как внутри меня что-то отпускает. Тот самый холодный комок, который я носила в себе двадцать лет, таял.
— Суд удаляется на совещание по уголовному делу, — объявила судья. — Заседание продолжится через две недели.
В зале зашевелились. Все встали. Галину увели приставы. Она не сопротивлялась.
После суда
На выходе меня ждал Миша. Он стоял, опёршись на машину, и курил.
— Ну что, — спросил он, когда я подошла. — Как ты?
— Хорошо, — ответила я. — Правда.
— Ты молодец. Многие не выдержали бы.
— Я не многие.
Мы сели в машину. Миша завёл двигатель, но не тронулся. Посмотрел на меня.
— Куда поедем? В офис?
— Нет, — сказала я. — Домой. Я хочу отдохнуть.
— Правильно. Отдохни.
Мы поехали. За окном мелькали дома, люди, машины. Обычная жизнь. Я смотрела на неё и думала о том, что сегодня я наконец-то могу отпустить ту маленькую девочку, которая ждала мать у окна. Она больше не ждёт. Она живёт.
Дома
Я вернулась в свою пустую квартиру, но впервые она не казалась мне холодной. Я прошла на кухню, налила себе чай, села за стол. Включила телевизор, но не смотрела. Просто сидела и слушала тишину.
Потом я взяла телефон. Набрала номер Насти, секретарши.
— Аня? — её голос звучал встревоженно. — Ты чего?
— Насть, ты не могла бы приехать ко мне вечером? Я хочу… я хочу купить цветы. И что-то поставить в вазу. У меня нет вазы.
— Конечно, — ответила она, и я услышала улыбку в её голосе. — Я приеду. Что-то случилось?
— Нет, — сказала я. — Всё хорошо. Всё просто хорошо.
Я повесила трубку и улыбнулась. Впервые за долгие годы я чувствовала, что могу дышать полной грудью.
Вечером Настя приехала с огромным букетом белых роз. Она долго искала вазу в шкафах, нашла старую хрустальную, вымыла, поставила цветы. Мы сидели на кухне, пили чай, говорили о работе, о пустяках. Она не спрашивала о суде, и я была благодарна ей за это.
Когда она ушла, я осталась одна. Розы пахли сладко и нежно. Я сидела и смотрела на них, пока не стемнело.
Через два месяца
Уголовное дело завершилось. Галину признали виновной в мошенничестве, но дали условный срок. Она была старой, больной, суд смягчил наказание. Но она была вынуждена возмещать ущерб — её счета арестовали, квартиру, которую она купила на деньги от продажи моей доли, конфисковали.
Она осталась ни с чем. Я не знала, где она живёт, и не хотела знать.
Я продолжала работать. Студия росла, приходили новые заказы. Я наняла ещё несколько архитекторов. Моя жизнь заполнилась работой, встречами, чертежами, строительными площадками. Я почти забыла о Галине, но иногда, по ночам, я просыпалась и долго лежала, глядя в потолок.
Однажды мне пришло письмо по электронной почте. Без темы. Я открыла — текст был написан старым человеком, с ошибками и пропущенными буквами. Это была Галина.
«Прости меня, Аня. Я знаю, что ты не простишь. Но я прошу. Я сделала то, что сделала. Я была молода, глупа, боялась. Ты не обязана прощать. Я просто хотела сказать, что я всегда знала, кто ты. Удачи тебе».
Я прочитала письмо три раза. Потом закрыла и удалила. Я не чувствовала гнева. Не чувствовала и прощения. Просто пустота, которая больше не болит.
Я выключила компьютер, взяла пальто и вышла на улицу. Был вечер, зажигались фонари. Я пошла в цветочный магазин, купила букет белых роз, вернулась домой и поставила их в вазу.
Я не простила. Я просто жила дальше. И это было главное.
