Малины в тот год уродилось много.
Надежда Ивановна выдала Ане старенькое пластиковое ведерко — желтое, с трещиной на боку, которое она обычно использовала для сбора ягод на варенье. Себе взяла такое же, только зеленое.
— Иди за мной. Смотри под ноги, там крапива у забора.
Аня кивнула и пошла следом. Розовый рюкзак она оставила в доме, но теперь ее руки, лишенные привычной ноши, не знали, куда деться. Она то сцепляла их в замок, то теребила край футболки.
Малинник разросся вдоль всего забора — колючий, густой, усыпанный темно-розовыми и почти бордовыми ягодами. Надежда Ивановна ловко раздвинула ветки и показала:
— Вот, смотри. Бери только темные. Светлые — кислые, пусть дозревают. И осторожно, не дави. Малина — ягода нежная.
Аня осторожно потянулась к кусту. Ее тонкие пальцы аккуратно сняли первую ягоду и положили в ведерко.
— В рот клади, — вдруг сказала Надежда Ивановна. — Чего ты как неродная? На то и собираем, чтобы есть.
Девочка замерла. Потом неуверенно положила ягоду в рот. Разжевала. И впервые за все утро на ее лице появилось что-то похожее на улыбку — робкую, едва заметную.
— Вкусно?
Аня кивнула.
— То-то же. У меня малина без химии. Не то что в магазине — пластмасса пластмассой.
Они собирали молча. Только пчелы гудели над цветами, да где-то у соседей лаяла собака. Надежда Ивановна время от времени поглядывала на девочку — та старалась изо всех сил. Выбирала ягоды тщательно, крутила в пальцах, прежде чем положить в ведро. Если попадалась мятая — откладывала в сторону.
— Ты в садик ходишь? — спросила Надежда Ивановна, просто чтобы нарушить тишину.
— Хожу. В старшую группу.
— Нравится?
Аня пожала плечами. Такой детский, угловатый жест — плечи вверх, голова вниз.
— Иногда нравится. Когда рисуем.
— А что рисуешь?
— Разное. Деревья. Кошек. Маму.
Ведерко Ани постепенно наполнялось. Надежда Ивановна заметила, что девочка почти не ест — все складывает. Старается. Боится сделать что-то не так.
— Слушай, — сказала она, выпрямляясь и потирая затекшую поясницу. — Ты чего такая напуганная? Я не кусаюсь.
Аня замерла с ягодой в руке.
— Я не напуганная, — тихо сказала она.
— Ну да, рассказывай. Сидишь как мышь под веником. Слова лишнего не скажешь. Я же вижу — боишься ты меня. Почему?
Аня долго молчала. Потом положила ягоду в ведро и сказала:
— Вы нас не любите.
Надежда Ивановна опешила. Она ожидала чего угодно — что девочка скажет «я скучаю по маме» или «мне здесь скучно». Но не этого.
— С чего ты взяла? — спросила она, и голос прозвучал резче, чем ей хотелось.
Аня не ответила. Просто стояла и смотрела в землю. Надежда Ивановна почувствовала, как внутри закипает раздражение. На себя. На ситуацию. На то, что ребенок видит то, что она сама от себя скрывала.
— Ладно, — сказала она, отворачиваясь. — Хватит языком чесать. Ягода ждать не будет.
Они продолжили собирать малину. Но теперь тишина стала другой. Тяжелой. Как будто в воздухе повисло что-то недосказанное.
Обед и разговоры
К обеду набралось два полных ведра. Надежда Ивановна высыпала ягоды в большой эмалированный таз и поставила его на летней кухне — там было прохладнее, малина не потечет до вечера.
— Мой руки. Сейчас будем обедать.
Аня подошла к рукомойнику — старому, с железным носиком и педалью внизу. Надежда Ивановна показала, как нажимать, и девочка, завороженная этим нехитрым механизмом, несколько раз нажала на педаль просто так, наблюдая, как вода бежит по ее ладоням.
— Не балуй. Вода не казенная, своя.
Но сказала она это уже мягче.
На обед был тот самый суп, а еще вареная картошка с укропом и соленые огурцы из погреба. Аня ела аккуратно, но с аппетитом. Надежда Ивановна заметила, что девочка доела все до последней ложки и даже хлебом вытерла тарелку. Так делали в голодные годы, но сейчас это выглядело странно — вроде бы не бедствуют, Виталий хорошо зарабатывает.
— Добавки?
Аня замялась.
— Можно…
— Можно — значит, да. Чего спрашивать-то?
Надежда Ивановна налила еще полтарелки. Аня съела и это.
— Тебя что, дома не кормят? — не удержалась Надежда Ивановна.
Девочка опустила ложку.
— Кормят. Просто у вас вкусно.
И вот тут что-то в груди у Надежды Ивановны дрогнуло. Она сама не поняла, что именно. То ли этот тихий голос, то ли то, как девочка смотрела на нее — без заискивания, без страха, просто констатируя факт. У вас вкусно. Как будто это было самым важным, что она могла сказать.
— Это потому что с грядки, — сказала Надежда Ивановна, отворачиваясь к плите. — Свое, не покупное. Укроп сажала, картошку сама окучивала. Огурцы тоже мои. Понятно?
— Понятно.
После обеда Надежда Ивановна разрешила Ане посмотреть телевизор. Старый, кинескопный, с антенной, которая ловила от силы пять каналов. Девочка устроилась на диване, поджала ноги, и через десять минут уже спала, свернувшись калачиком. Надежда Ивановна укрыла ее старым клетчатым пледом и пошла на веранду. Надо было перебрать ягоды для варенья. А заодно — подумать.
Она села на скрипучий стул, поставила перед собой таз с малиной и начала перебирать — ягодка за ягодкой. Листочки в сторону, мятые — в отдельную миску для компота. Руки работали механически, а мысли текли совсем в другом направлении.
Девчонка сказала: «Вы нас не любите».
Обидно. Но правда.
Надежда Ивановна честно пыталась вспомнить — когда она в последний раз говорила Тане что-то теплое? Когда хвалила Аню? Когда интересовалась их жизнью не из вежливости, а по-настоящему?
Не вспомнила.
Она всегда была «воспитанной». Всегда соблюдала приличия. Звонила на праздники. Дарила подарки. Но все это было… формальным. Как открытки из советских времен: «С днем рождения, желаю счастья в личной жизни, успехов в труде».
А когда Таня пыталась заговорить о чем-то более личном — о том, как им тяжело, как Аня переживала развод, как они привыкают к новой семье — Надежда Ивановна переводила разговор. Потому что это было неудобно. Потому что она не хотела в это вникать.
«Своя кровь» — вот что она думала. Ей нужны были свои внуки. Родные. А чужая девочка… ну что ж, бывает, жизнь не всегда складывается как хочется. Терпи.
И она терпела. Но не любила.
Надежда Ивановна отложила ягоды и потерла глаза. В горле стоял ком, который она отказывалась признавать.
Дождь
К вечеру небо затянуло тучами. Где-то далеко погромыхивало — гроза шла с запада, от реки. Надежда Ивановна закрыла парник, убрала садовый инвентарь, занесла в дом сушившееся на веревке белье.
Аня проснулась от раската грома. Села на диване, испуганно озираясь.
— Не бойся, — сказала Надежда Ивановна. — Гроза. Сейчас дождь пойдет.
Девочка прижала колени к груди.
— Я не люблю грозу.
— А кто ее любит? — Надежда Ивановна задернула шторы. — Но делать нечего. Природа.
Дождь обрушился на крышу с такой силой, что на веранде зазвенели стекла. Косые струи хлестали по окнам, ветер гнул яблони в саду. Надежда Ивановна зажгла свет, но через минуту он мигнул и погас.
— Вот тебе и раз, — пробормотала она в темноте. — Провода старые, каждый раз отключают. Сиди тут, я свечи найду.
Она прошла в кладовку, на ощупь нашла подсвечник и огарок свечи. Зажгла спичку — желтый огонек осветил заставленное банками помещение. Вернулась в комнату.
Аня сидела на диване, обхватив себя руками. В колеблющемся свете свечи ее лицо казалось совсем бледным и маленьким.
— Что, прямо так боишься?
Девочка кивнула.
Надежда Ивановна вздохнула и села рядом. Диван прогнулся под ее весом. Она поставила свечу на журнальный столик и сказала:
— Когда мой Виталик был маленький, тоже грозы боялся. Залезал ко мне под одеяло и сидел, пока не закончится. А я ему сказки рассказывала.
— Какие сказки? — тихо спросила Аня.
— Разные. Про колобка, про репку, про Ивана-царевича. Только я их переделывала всегда. Потому что в обычных сказках все глупое какое-то. Вот, например, колобок — ну чего он покатился? Сидел бы дома, был бы жив.
Аня тихо хихикнула.
— А репка?
— А репка — это вообще история не про репку. Это история про то, что даже мышка может помочь, если вовремя позвать.
Гроза бушевала за окнами. Ветер швырял в стекла сорванные листья. Но в доме, в круге света от одной-единственной свечи, было почти уютно.
— Бабушка Надя… — начала Аня и осеклась.
Надежда Ивановна заметила, что девочка впервые назвала ее так. Раньше всегда «Надежда Ивановна» или просто «вы».
— Что?
— А почему вы не любите маму?
Вопрос повис в воздухе. Свеча замигала от сквозняка. Надежда Ивановна долго молчала, подбирая слова.
— Я не то чтобы не люблю… — начала она и сама услышала, как фальшиво это звучит. — Просто… понимаешь, когда человек ждет одного, а получает другое, ему нужно время, чтобы привыкнуть.
Аня нахмурилась. Было видно, что она пытается осмыслить сказанное.
— Вы ждали другую внучку?
— Не в этом дело. — Надежда Ивановна потерла лоб. — Я ждала, что у Виталика будет… ну, знаешь, все как у людей. Жена без прошлого, без детей. Своя семья, с нуля. А получилось иначе.
— И поэтому вы нас не любите? Потому что мы «не как у людей»?
В голосе девочки не было осуждения. Только попытка понять. И от этого Надежде Ивановне стало еще тяжелее.
— Да не в этом дело, — повторила она. — Я сама не знаю, в чем дело. Может, я просто старая дура, которая не умеет радоваться тому, что есть.
Аня помолчала. Потом вдруг подвинулась ближе — не вплотную, но уже не на другом краю дивана.
— Моя другая бабушка, мамина мама, она тоже сначала не радовалась. Когда я родилась.
— Почему?
— Потому что папа ушел. И она говорила маме, что та жизнь себе испортила. Но потом она меня полюбила. Сильно-сильно. Мы к ней ездили каждое лето. Пока она не умерла.
Надежда Ивановна вспомнила. Таня рассказывала, что ее мать умерла три года назад. Сердце. Вот, значит, о какой квартире идет речь — это наследство, доставшееся Тане.
— А та бабушка… она тебя любила?
— Да. Очень. Она говорила, что я — ее солнышко.
Свеча почти догорела. Воск растекся по блюдцу белой лужицей. Гроза отступала — раскаты становились тише, промежутки между молниями и громом увеличивались.
— Знаешь что, — сказала Надежда Ивановна, вставая. — Давай-ка я тебе покажу кое-что.
Она подошла к старому комоду, выдвинула нижний ящик — тот, который обычно был забит всякой всячиной. Порылась. Достала картонную коробку из-под обуви, перевязанную бечевкой.
— Это мои сокровища, — сказала она, возвращаясь на диван.
В коробке лежали фотографии. Старые, черно-белые и цветные, с заломами и выцветшими краями. Письма в конвертах. Засушенный цветок между страниц книги. Детские рисунки на пожелтевшей бумаге.
— Вот, смотри. Это Виталик в пять лет.
Аня взяла фотографию. На ней был кудрявый мальчик с перемазанным вареньем лицом, сидящий на точно таком же диване, на котором они сейчас сидели.
— Похож на папу Виталика.
— Конечно, похож. Это он и есть.
— Нет. — Аня помотала головой. — Я имею в виду — на взрослого папу Виталика.
Надежда Ивановна вдруг поняла, что девочка называет ее сына папой. Не «дядя Виталик». Не «отчим». Папа.
— Он тебе… нравится? — спросила она осторожно.
Аня подняла на нее глаза.
— Он хороший. Он маму любит. И меня. Он меня на плечах катал, когда мы в парк ходили. И мороженое покупал, хотя мама говорила, что у меня горло.
— А твой родной отец?
Аня опустила голову.
— Он не приходит. Мама говорит, он уехал в другой город. У него теперь другая семья.
Надежда Ивановна снова почувствовала тот же ком в горле. Она вдруг остро, до боли, осознала, что перед ней сидит маленький человек, который уже пережил потерю. Потерю отца. Потерю бабушки. И который отчаянно пытается заслужить любовь новых родственников, просто существуя. Тихо. Незаметно. Стараясь не мешать.
— Ладно, — сказала она, закрывая коробку. — Свеча догорает. Давай-ка спать. Я тебе в комнате Виталика постелила. Там кровать маленькая, деревянная, но матрас хороший. Пружинный.
Аня встала с дивана. Потом вдруг остановилась.
— Бабушка Надя…
— Что?
— А можно… можно мне завтра еще малину собирать?
Надежда Ивановна посмотрела на девочку. Свеча догорела и погасла, и теперь они стояли в темноте, освещаемые только вспышками далеких молний.
— Можно, — сказала она. — Малины еще много.
Первое утро
Утро началось с петушиного крика.
У соседей за забором держали кур, и их петух — рыжий, нахальный — орал каждое утро ровно в пять, не считаясь ни с выходными, ни с отпусками. Надежда Ивановна уже привыкла и не просыпалась. А вот Аня, видимо, нет.
Когда Надежда Ивановна встала в семь и вышла на кухню, девочка уже сидела за столом. Одетая, причесанная, с аккуратно заправленной кроватью за спиной.
— Ты чего в такую рань?
— Петух разбудил. Я не знала, можно ли выходить, поэтому сидела и ждала вас.
Надежда Ивановна покачала головой.
— Здесь тебе не тюрьма. Выходи куда хочешь. Хочешь — во двор иди. Хочешь — в сад. Только за калитку не выходи и к колодцу одна не лезь. Поняла?
— Поняла.
— Умывалась?
— Да. Холодной водой.
— Холодная вода полезная. Зубы чистила?
— Почистила. — Аня показала зубную щетку в стаканчике.
Надежда Ивановна хмыкнула. Организованная девочка. Не то что некоторые.
Завтракали на веранде. Надежда Ивановна пожарила яичницу с помидорами и зеленым луком, нарезала вчерашний хлеб, заварила чай в пузатом заварнике с отбитым носиком. Аня ела и смотрела в окно. За ночь сад преобразился — дождь прибил пыль, и теперь зелень казалась яркой, почти неестественной. Мокрые листья блестели на солнце. От земли поднимался легкий пар.
— Сегодня будем огурцы поливать, — сказала Надежда Ивановна. — И сорняки полоть. Поможешь?
— Помогу.
После завтрака она выдала Ане старые резиновые сапоги — Виталика, еще с детских лет. Они были девочке велики на три размера, но та не жаловалась. Просто подвернула голенища и зашлепала по мокрой траве к грядкам.
Сорняки — это скучно. Надежда Ивановна знала это по себе. Дети обычно ноют, отвлекаются, просятся домой. Аня не ныла. Она ползала по грядке, аккуратно выдергивая мокрицу и осот, складывала их в кучу на краю. Когда попадался особенно упрямый корень, она не тянула изо всех сил, а подкапывала пальцами, как показала Надежда Ивановна.
— Ловкая, — заметила Надежда Ивановна. — Руки у тебя правильные.
Аня подняла голову и улыбнулась — на этот раз не робко, а по-настоящему.
К полудню грядка была чистой. Надежда Ивановна выпрямилась, держась за поясницу, и сказала:
— Все. Хватит на сегодня. Пойдем обедать.
Они пошли к дому. У крыльца Аня вдруг остановилась.
— Бабушка Надя… у вас тут красиво.
Надежда Ивановна оглядела свой участок. Ничего особенного — старый дом, покосившийся забор, грядки, пара яблонь, кусты смородины. Но она вдруг увидела это чужими глазами. Зелень. Цветы — простые, бархатцы с ноготками, но яркие, солнечные. Дорожка, посыпанная гравием. Веранда с деревянными перилами. И небо над головой — синее, высокое, с редкими облаками, которые плыли куда-то на восток.
— Красиво, — повторила она. — Только все руки отваливаются эту красоту поддерживать.
Но сказала она это без раздражения. Просто констатировала факт.
Разговор с сыном
Вечером, когда Аня уже спала, Надежда Ивановна позвонила сыну.
— Как вы там? — спросила она. — Доехали нормально?
— Нормально, мам. Мы в гостинице. Завтра первое собеседование с нотариусом. А как вы? Как Аня?
Надежда Ивановна помолчала. Потом сказала:
— Нормально. Полем. Малину собираем. Она мне помогает.
— Правда? — в голосе Виталия прозвучало удивление. — А говорила, что не хочешь с ней сидеть.
— Я и сейчас не хочу, — отрезала Надежда Ивановна. — Но раз уж так вышло… девочка она спокойная. Не мешается.
Она услышала, как сын улыбнулся в трубку.
— Я же говорил. Она хорошая.
— Хорошая, хорошая… — пробормотала Надежда Ивановна. — Ладно, рассказывай, что там у вас.
Виталий начал рассказывать про документы, про квартиру, про риелтора, который предложил цену ниже рыночной. Надежда Ивановна слушала вполуха. В голове крутилось что-то другое.
— Сын, — перебила она. — А Таня… она как вообще? К этой поездке?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну… переживает? За Аню?
— Переживает, конечно. Но я ей сказал, что у тебя все будет нормально.
— Откуда ты знал? — усмехнулась Надежда Ивановна. — Я могла ее в чулане запереть.
— Мам, — Виталий вздохнул, — я тебя знаю. Ты можешь ворчать сколько угодно, но ребенка ты не обидишь.
Надежда Ивановна хотела ответить что-то колкое, но промолчала. Потому что поняла — сын прав. Она не может обидеть. Не умеет. Воспитание такое. Или совесть. Или что-то еще, чему она не знала названия.
— Ладно, — сказала она. — Давай Таню. Хочу с ней парой слов перекинуться.
В трубке зашуршало, послышался приглушенный голос, и потом — Танин.
— Да, Надежда Ивановна? Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Просто… — Надежда Ивановна замялась. — Ты это… не волнуйся там. Аня в порядке. Ест хорошо, спит хорошо. Помогает мне по хозяйству. Так что… не дергайся.
В трубке было тихо. Потом Таня сказала — и в голосе у нее что-то дрогнуло:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что заботитесь о ней.
— Это не забота. Это… — Надежда Ивановна хотела сказать «обязанность», но слово застряло в горле. — В общем, не за что. Занимайтесь своими делами и возвращайтесь. Все, пока.
Она положила трубку до того, как Таня успела ответить. Потому что не любила долгих прощаний. И потому что ком в горле опять появился, а она не хотела его признавать.
Среда. Варенье
Следующие два дня прошли почти одинаково. Утром — огород, потом — обед, потом — отдых в самое жаркое время, потом — снова дела. Надежда Ивановна учила Аню разным мелочам: как отличить спелый помидор от неспелого, как подвязывать огурцы, чтобы плети не ломались, как проверять, не завелась ли тля на смородине.
Аня впитывала все как губка. Она не просто слушала — она запоминала. И на следующий день делала все сама, без напоминаний.
В среду Надежда Ивановна решила варить варенье.
— Смотри, — сказала она, доставая большой медный таз, который хранился в кладовке и использовался только для этой цели. — Варенье — это наука. Если переваришь — будет как камень. Недоваришь — заплесневеет. Ягоды должны быть сухими, таз — чистым, сахар — белым. Поняла?
— Поняла.
Они перебрали малину — ту, что собрали в первый день, плюс еще одно ведерко с утреннего сбора. Ягоды были спелыми, сладкими, и Надежда Ивановна сама не заметила, как начала рассказывать:
— Я это варенье варю уже сорок лет. По одному рецепту. Меня еще моя свекровь научила. Она, царствие небесное, была женщиной строгой, но готовила — пальчики оближешь. И варенье у нее получалось прозрачное, как рубин. Я все пыталась повторить — не выходило. То переварю, то недоварю. А однажды она мне сказала: «Ты, Надя, варишь с головой. А надо — с душой. Когда с душой варишь, оно само получается». Я тогда не поняла. Думала — ерунда какая-то, при чем тут душа. А потом, уже когда Виталик родился, попробовала сварить иначе. Не как задачу решить, а как будто картину нарисовать. И знаешь — получилось.
Аня слушала, затаив дыхание.
— И какое оно было?
— Какое?
— Варенье. Когда получилось.
Надежда Ивановна улыбнулась.
— Вкусное. Самое вкусное варенье в моей жизни.
Они простояли у плиты часа два. Аня помешивала варенье длинной деревянной ложкой — Надежда Ивановна показала, как правильно, чтобы не пригорало. Когда пенка поднималась, девочка аккуратно снимала ее в отдельное блюдце.
— Пенку не выбрасывай. Она вкусная. Потом на хлеб намажем.
К вечеру варенье было готово — три литровые банки, закатанные железными крышками. Надежда Ивановна вытерла пот со лба и сказала:
— Одну банку твоей маме отдадим. Пусть попробует.
Аня просияла.
Четверг. Письмо
В четверг утром Надежда Ивановна проснулась с тяжелой головой. Давление. Она измерила — сто шестьдесят на сто. Многовато, но не критично. Выпила таблетку, запила водой и решила, что сегодня будет отдыхать.
— Аня, сегодня огород без меня. Сама справишься?
Девочка посмотрела на нее с беспокойством.
— Вы заболели?
— Давление. Ерунда, к обеду пройдет.
Но к обеду не прошло. Голова гудела, перед глазами плыли пятна. Надежда Ивановна лежала на диване и злилась на себя — старая, немощная, не может даже за огородом ухаживать.
Аня ходила по дому тихо-тихо. Полила огурцы, подмела веранду, прополола еще одну грядку — на этот раз без напоминаний. Потом заглянула в комнату:
— Бабушка Надя, вам принести чай?
— Не надо.
— Может, вам поесть? Я могу разогреть суп. Я умею.
Надежда Ивановна открыла глаза.
— Умеешь?
— Да. Мама научила. Только под присмотром взрослых. Но вы же здесь, вы присмотрите.
Через пятнадцать минут Аня принесла тарелку супа. Разогрела в кастрюльке на плите, перелила аккуратно, поставила на поднос вместе с ложкой и ломтем хлеба.
— Вот. Ешьте, пожалуйста.
Надежда Ивановна села на диване, взяла ложку. Суп был теплым — не горячим, не холодным, именно таким, как нужно. И впервые за долгое время она подумала: а ведь девочка заботится о ней. Не потому что обязана. Не потому что боится наказания. Просто так. По-человечески.
— Спасибо, — сказала она. Слово вышло непривычным, шершавым, но настоящим.
— Пожалуйста, — ответила Аня и села рядом.
Вечером, когда давление нормализовалось, Надежда Ивановна зашла в комнату Виталика проверить, как устроилась Аня. Девочка спала, раскинувшись на кровати. Рядом, на тумбочке, лежал листок бумаги и цветные карандаши — Надежда Ивановна нашла их в старом пенале сына и отдала Ане еще в понедельник.
Она взяла листок. Это был рисунок. Неумелый, детский, но старательный. Дом с трубой. Дерево. Фигура в платке и фартуке — видимо, она сама. И маленькая девочка рядом, держащая ведерко с малиной. Внизу печатными буквами было выведено: «БАБУШКЕ НАДЕ».
Надежда Ивановна стояла с рисунком в руке и чувствовала, как что-то внутри нее трещит. Ломается. Тот самый барьер, который она выстраивала два года. Кирпичик за кирпичиком. «Это не моя внучка». «Это чужой ребенок». «Это не та семья, которую я хотела для сына».
А теперь этот барьер рушился от одного слова, написанного детской рукой.
«Бабушке».
Она положила рисунок на место и вышла из комнаты. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене в коридоре.
И заплакала.
Пятница. Звонок
В пятницу утром позвонила Таня.
— Надежда Ивановна, мы задерживаемся. Еще на пару дней. Тут документы не готовы, нужно ждать справку из БТИ. Вы… вы справитесь там? Может, нам вернуться?
— Не надо возвращаться. — Надежда Ивановна говорила в трубку, а сама смотрела, как Аня поливает грядки. — Доводите дела до конца. У нас все нормально.
— Правда? Аня не капризничает? Она не мешает?
— Не капризничает. И не мешает. Она мне помогает.
В трубке повисла пауза. Потом Таня спросила — осторожно, как будто боясь спугнуть:
— Вы… вы не жалеете, что согласились?
Надежда Ивановна хотела ответить что-то привычное. Что-то вроде «какая разница, жалею или нет, раз уж так вышло». Но вместо этого сказала:
— Нет. Не жалею.
И положила трубку.
Она стоя
