Гости уходили быстро.
Не так, как уходят с вечеринок — с долгими прощаниями, обещаниями созвониться и обменом air kisses. Они уходили молча, глядя в телефоны или себе под ноги, стараясь не встречаться глазами ни со мной, ни с Калебом. Стук каблуков по каменной дорожке, шорох шин по гравию, приглушенный шепот. Кто-то забыл клатч на столике у входа — потом вернулась горничная и забрала его, но женщина так и не решилась зайти.
Я стояла на том же месте, на мокрой траве. Вода уже не текла с одежды ручьями, просто противно холодила тело. Туфли хлюпали при каждом движении. Где-то внутри особняка хлопнула дверь.
Калеб стоял на террасе, опершись руками о каменные перила. Он смотрел не на меня — куда-то вдаль, на темнеющее небо. Закат в Теннесси в это время года наступает быстро. Еще полчаса назад было светло, а теперь длинные тени от дубов растянулись по всему саду, и официанты начали зажигать свечи на столах, не зная, нужно ли это теперь.
Эшлин не ушла.
Она стояла у фонтана, шагах в десяти от меня, и молчала. Ее мать, Кара, попыталась взять ее за локоть — Эшлин выдернула руку. Скотт Уотсон что-то бормотал в телефон, отойдя в сторону. Судя по обрывкам фраз — вызывал машину. Или адвоката. Или и то, и другое.
Я не вслушивалась.
Маркус — тот самый официант — принес мне стул. Обычный складной стул из садового комплекта, с кремовой подушкой. Поставил прямо на газон, рядом со мной. Я благодарно кивнула и села. Ноги гудели. В моем возрасте стоять на холоде даже десять минут — то еще испытание, а я провела на ногах почти час.
— Миссис Кросс, — тихо сказал Маркус. Он все еще держал льняную салфетку, которую хотел дать мне раньше. — Может быть, вам принести чай? Или… сухую одежду? У нас есть комната для персонала, там есть халаты и…
— Чай, — сказала я. — Горячий. Черный. Без сахара.
Он кивнул и почти бегом направился к дому. Эшлин проводила его взглядом. Я видела, как ее губы сжались в тонкую линию — она помнила, что угрожала ему увольнением, и теперь понимала, что эта угроза обернулась против нее.
Калеб наконец повернулся.
Он спустился с террасы медленно, шаг за шагом. Каблуки его туфель стучали по каменным ступеням: тук-тук-тук. В наступившей тишине этот звук казался неестественно громким. Он подошел ко мне и остановился. Телефон, который я дала ему, он держал в руке экраном вниз.
— Ты замерзла, — сказал он. Это был не вопрос.
— Есть немного.
— Почему ты не зашла в дом? Почему не позвонила мне, когда приехала?
Я посмотрела на него снизу вверх. Мой сын. Высокий, красивый, успешный. Человек, который построил бизнес-империю с нуля после смерти отца. Человек, который привык все контролировать. Сейчас он выглядел… потерянным. Не рассерженным. Не разъяренным. Именно потерянным.
— Потому что я хотела увидеть, — ответила я. — Хотела увидеть, как она ведет себя, когда думает, что никто важный не смотрит.
Калеб провел ладонью по лицу. Жест, знакомый мне с его детства. Когда он не мог решить задачу по математике, он делал точно так же.
— Ты могла просто сказать мне. Я бы послушал.
— Нет. — Я покачала головой. — Не послушал бы. Ты влюблен. А влюбленные мужчины глухи к тому, что говорят им матери. Особенно если эти матери — пожилые женщины, которые «просто не понимают современных отношений».
Он хотел возразить. Открыл рот. Закрыл. Потому что оба мы знали — это правда.
Эшлин сделала шаг вперед.
— Калеб, — ее голос дрожал. На этот раз по-настоящему. — Можно мне… можно нам поговорить? Пожалуйста. Я знаю, как это выглядит, но…
— Ты знаешь, как это выглядит, — повторил Калеб. Он не смотрел на нее. Он смотрел на мой телефон. — Эшлин, ты облила мою мать водой из шланга. На глазах у тридцати человек. Ты назвала ее нищей.
— Я не знала! — Ее голос сорвался на крик. — Калеб, посмотри на нее! Посмотри, во что она одета! Откуда мне было знать, что это твоя мать?
Я ничего не сказала. Просто сидела и смотрела на свои мокрые туфли. Дешевый кожзам, из которого они были сделаны, пошел пузырями от воды.
— А если бы это была не моя мать? — спросил Калеб. Его голос стал ниже. Спокойнее. И от этого — страшнее. — Если бы это была просто старая женщина, которая забрела в сад. Бездомная. Случайная прохожая. Это сделало бы твой поступок нормальным?
Эшлин застыла.
Я видела, как она пытается найти ответ. Ее глаза бегали — влево, вправо, вниз. Она приоткрыла рот, но слова не шли. Потому что правильного ответа не существовало. И она это понимала.
Кара Уотсон не выдержала.
— Мистер Кросс, — она шагнула вперед, поправляя бриллиантовое колье, которое съехало набок, — я понимаю ваше негодование, но давайте будем честны: ваша мать намеренно ввела всех в заблуждение! Это была ловушка! Она специально оделась так, чтобы…
Калеб поднял руку, и Кара замолчала на полуслове.
— Миссис Уотсон, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую я слышала у его отца много лет назад, когда Уильям Кросс увольнял нерадивых сотрудников. — Я разговариваю со своей невестой. С вами я поговорю позже. Если вообще захочу говорить.
Кара открыла рот от возмущения. Скотт Уотсон поспешно схватил жену за плечи и отвел в сторону. Я услышала, как он прошипел: «Молчи, ради бога, молчи».
Вернулся Маркус с чашкой чая. На подносе, как полагается. С маленьким чайничком, молочником, двумя кусочками сахара на блюдце — хотя я просила без сахара. Он явно нервничал, но старался держаться. Поставил поднос на садовый столик рядом со мной, и я заметила, что руки у него слегка дрожат.
— Спасибо, Маркус, — сказала я. — Вы очень добры.
Он замялся. Ему явно хотелось что-то сказать, но присутствие Калеба его сковывало. Я посмотрела на него внимательнее. Лет двадцать пять, может, чуть больше. Худощавый. Усталые глаза. На безымянном пальце — простое серебряное кольцо. Женат или помолвлен. Это кольцо выглядело старым, возможно, доставшимся от отца или деда. Он не из богатой семьи.
— Я… — начал он и замолчал.
— Говорите, — сказал Калеб, не оборачиваясь. — Вы теперь работаете на меня. Я хочу слышать, что вы думаете.
Маркус сглотнул.
— Мистер Кросс, я работаю в этом доме два года. Я видел много гостей. Очень много. И… — он бросил быстрый взгляд на Эшлин, — я никогда не видел, чтобы с кем-то обращались так, как мисс Уотсон обращается с персоналом. Сегодня это была ваша мать, сэр. Но вчера это была горничная, которая неправильно сложила полотенца. И повар, который забыл, что она не ест глютен. И водитель, который опоздал на три минуты.
Эшлин резко развернулась к нему.
— Ты! — выдохнула она. — Ты просто… ты просто пользуешься моментом, чтобы выслужиться!
— Нет, мисс Уотсон, — сказал Маркус. Его голос стал тверже. — Я просто говорю правду. Которую все здесь знают. Просто никто не решался сказать.
В саду повисла пауза. Долгая, неловкая. Я грела руки о чашку с чаем и смотрела на сына. Калеб стоял неподвижно. Только желваки на скулах ходили ходуном.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Эшлин. Ты хотела поговорить. Говори.
Эшлин глубоко вздохнула. Она поправила волосы — машинальный жест, который, вероятно, должен был придать ей уверенности. Но пальцы дрожали, и прическа, еще час назад безупречная, теперь растрепалась. Одна прядь упала на лицо. Она ее не убрала.
— Я ошиблась, — сказала она. Голос звучал тихо, почти жалобно. — Я признаю это. Я увидела незнакомого человека на нашей частной вечеринке и… я испугалась. Я действовала импульсивно. Это было глупо. Мне нет оправдания. Но, Калеб… — она шагнула к нему и попыталась взять его за руку. — Ты знаешь меня. Ты знаешь, какая я на самом деле. Неужели одна ошибка может перечеркнуть все, что между нами было?
Калеб посмотрел на ее руку, лежащую на его запястье. Потом поднял глаза на ее лицо.
— Одна ошибка, — повторил он.
— Да! Одна ошибка! — В ее голосе появилась надежда. — Я же не знала, что это твоя мама! Я думала, это какая-то сумасшедшая, которая пробралась на территорию! В наших кругах такое бывает, ты же знаешь! Папарацци, сталкеры…
Калеб убрал свою руку.
— Ты сказала «нищим здесь не место», — произнес он. — Не «сумасшедшим». Не «сталкерам». Ты сказала «нищим».
Эшлин побледнела.
— Это просто… фигура речи…
— Ты сказала это, смеясь. Ты облила ее водой. Ты угрожала уволить человека, который хотел помочь. Ты позволила своей матери требовать, чтобы ее обыскали. Ты позволила своим друзьям снимать это на телефоны. — Он говорил размеренно, как будто зачитывал пункты из контракта. — И ты хочешь, чтобы я поверил, что это было… минутное помутнение?
— Я могу извиниться! — Эшлин повернулась ко мне. В ее глазах стояли слезы. Настоящие или нет — я не могла сказать. За годы жизни я так и не научилась отличать искренние слезы от тех, что льют ради выгоды. — Миссис Кросс! Пожалуйста, простите меня! Я была ужасно груба. Я готова сделать все, что угодно, чтобы загладить свою вину!
Я отпила чай. Он был горячим и терпким. Именно такой, как я люблю.
— Что именно «все, что угодно»? — спросила я.
Эшлин замерла. Она не ожидала, что я отвечу. Вероятно, думала, что я либо растаю от ее извинений, либо устрою скандал. А я просто задала вопрос.
— Я… — она облизала пересохшие губы. — Я не знаю. Что вы хотите? Я могу… я могу организовать благотворительный вечер. Для бездомных. В вашу честь. Или сделать пожертвование. Крупное пожертвование в любой фонд, который вы назовете. Я могу…
— Вы все еще говорите о деньгах, — заметила я. — О деньгах и о статусе. Благотворительный вечер. Пожертвование. Это все — способ откупиться. Вы хотите заплатить за свою грубость, чтобы не чувствовать себя виноватой. И чтобы мой сын не отменил помолвку.
Эшлин опустила руки. Слезы текли по ее щекам, размазывая тушь.
— А что еще я могу сделать? — прошептала она. — Чего вы хотите?
Я посмотрела на Калеба. Он стоял, скрестив руки на груди, и слушал. Его лицо было непроницаемым. Но я знала своего сына. Он уже принял решение. Просто еще не озвучил его.
— Чего я хочу? — Я поставила чашку на блюдце. — Я хочу, чтобы мой сын был счастлив. Я хочу, чтобы женщина, которая войдет в нашу семью, была достойным человеком. Не богатым. Не знаменитым. Не с идеальной родословной. А просто — достойным. И я хочу, чтобы она любила Калеба, а не его деньги и не его фамилию.
Я встала. Ноги все еще болели, но чай немного согрел меня изнутри.
— Вы провалили все три пункта, Эшлин. Вы показали, что для вас важнее статус и внешний лоск. Вы показали, как вы относитесь к тем, кого считаете ниже себя. И вы показали, что ваша любовь к моему сыну… — я сделала паузу, — …условна. Вы бы так же облили водой его самого, если бы он пришел к вам в старой одежде?
Эшлин молчала. А потом сделала то, чего я не ожидала.
Она рассмеялась.
Это был нервный, истерический смех. Она запрокинула голову, и по ее лицу текли слезы — теперь точно настоящие, потому что такую реакцию невозможно подделать.
— Вы… вы не понимаете… — выдохнула она сквозь смех. — Вы ничего не понимаете…
Калеб нахмурился.
— Что мы не понимаем, Эшлин?
Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Ее макияж превратился в размазанные серые полосы. Дорогое платье было помято. Она больше не выглядела как невеста с обложки журнала. Она выглядела как человек, который дошел до предела.
— Вы думаете, я такая от природы? — спросила она. Ее голос изменился. Исчезли жеманные нотки. Исчезла сладость. Осталась только горечь. — Вы думаете, я родилась с желанием унижать официантов и обливать старух водой?
Она повернулась к Каре, которая стояла в стороне и нервно теребила ремешок сумочки.
— Мама. Расскажи им. Расскажи, как ты учила меня вести себя с прислугой.
Кара побледнела.
— Эшлин, прекрати…
— Нет, мама. Ты сама говорила: «Персонал — это не люди. Это функция. Если ты будешь с ними мягка, они сядут тебе на шею». — Эшлин говорила громко, почти кричала. — Ты учила меня этому с детства! «Улыбайся равным. Прислуживай высшим. Унижай низших». Это твои слова, мама! Дословно!
По саду пронесся ветер. Свечи на столах замигали. Одна погасла, оставив тонкую струйку дыма.
Кара открыла рот. Закрыла. Ее лицо пошло красными пятнами. Скотт Уотсон стоял рядом с женой и смотрел в землю.
Эшлин повернулась ко мне.
— Я не родилась чудовищем, миссис Кросс. Меня сделали им. Год за годом. Урок за уроком. «Не дружи с теми, кто беднее тебя». «Не водись с теми, у кого нет связей». «Твое тело — это актив». «Твоя улыбка — это валюта». Я выросла в семье, где любовь измерялась полезностью. Где меня хвалили только тогда, когда я была лучшей. Самой красивой. Самой успешной. Самой богатой.
Она глубоко вздохнула. Плечи у нее опустились. Казалось, она впервые за долгое время позволила себе расслабиться.
— Когда я встретила Калеба, я подумала… вот он. Мужчина, который сможет… ну, знаете… — она запнулась. — Я даже не знаю, как это сформулировать. Мужчина, который сможет дать мне разрешение быть нормальной. Понимаете? Я думала: если он полюбит меня, значит, я достойна любви. Не потому, что я идеальна. А просто потому, что я — это я.
Она посмотрела на Калеба. В ее глазах была такая обнаженная, незащищенная мольба, что мне стало не по себе.
— Но сегодня… сегодня я сделала то, что делала всегда. То, чему меня учили. Я увидела угрозу — и напала первой. Я увидела слабость — и ударила по ней. Я увидела человека, который, как мне казалось, ниже меня, — и унизила его. Я сделала это на автомате. Даже не задумываясь.
Эшлин замолчала. В саду было тихо. Я слышала, как где-то вдалеке лает собака. Как Маркус переставляет посуду в доме, готовясь к уборке. Как потрескивают свечи.
Калеб долго смотрел на нее. Потом сказал:
— Это объяснение.
— Да, — прошептала она. — Это объяснение.
— Но не оправдание.
Эшлин закрыла глаза. Слезы снова потекли по ее щекам.
— Я знаю, — сказала она. — Я знаю.
Калеб повернулся ко мне.
— Мама. Что ты думаешь?
Это был тот момент, которого я ждала. И одновременно тот, которого я боялась. Потому что сейчас мне предстояло принять решение, которое повлияет на жизнь моего сына. На его будущее. На его счастье.
Я посмотрела на Эшлин. Она стояла передо мной — раздавленная, уничтоженная, потерявшая все. Человек, который только что пережил крушение собственного мира.
И я вспомнила кое-что.
Вспомнила женщину, которую знала тридцать лет назад. Молодую, амбициозную, готовую идти по головам. Женщину, которая считала, что мир вращается вокруг нее. Женщину, которая однажды тоже получила по лицу — метафорически — и поняла, что она не пуп земли.
Этой женщиной была я.
Я не всегда была Элеонорой Кросс, филантропом и вдовой миллиардера. Когда-то давно, в другой жизни, я была просто Норой — девушкой из бедного района Ноксвилла, которая выцарапала себе место под солнцем зубами и когтями. Я тоже была жесткой. Я тоже была безжалостной. И я тоже когда-то считала, что доброта — это слабость.
Уильям Кросс научил меня обратному. Не словами. Своим примером. Тем, как он относился к людям — любым, от швейцара до президента банка. Тем, как он никогда не повышал голос на прислугу. Тем, как он всегда помнил имена всех, кто на него работал.
Он изменил меня.
Может быть, Калеб сможет изменить Эшлин.
А может, и нет.
— Я думаю, — медленно сказала я, — что у каждого человека есть шанс стать лучше. Но этот шанс он должен заслужить.
Я посмотрела на Эшлин.
— Вы сказали, что готовы на все, что угодно. Это правда?
Эшлин подняла голову. Ее лицо было опухшим от слез. Но в глазах, сквозь отчаяние, пробивался огонек. Тот самый, который я когда-то видела в зеркале.
— Да, — сказала она. — Правда.
— Хорошо. Тогда я скажу, чего я хочу. Не в качестве наказания. В качестве… возможности.
Я взяла со столика свою холщовую сумку. Мокрую, старую, с потертыми ручками. Ту самую, которую Скотт Уотсон предлагал обыскать.
— Вы проведете месяц, работая в приюте для бездомных. Не пиар-акцию. Не фотосессию для Instagram. Настоящую работу. Мытье полов. Раздачу еды. Разговоры с людьми, которые потеряли все.
Эшлин не отвела взгляд.
— Хорошо, — сказала она.
— И еще, — продолжила я. — Вы извинитесь. Перед каждым человеком, которого вы обидели в этом доме. Перед горничной. Перед поваром. Перед водителем. Перед Маркусом. По имени. Глядя в глаза. Без свидетелей.
Эшлин перевела взгляд на Маркуса, который как раз вышел из дома с подносом грязной посуды. Он застыл, увидев, что на него смотрят.
— Хорошо, — повторила она.
— И последнее. — Я сделала паузу. — Вы поговорите со своей матерью. И скажете ей, что больше не будете жить по ее правилам. Что вы сами будете решать, кого уважать, а кого нет. Скажете это здесь и сейчас. При всех.
Вот тут Эшлин дрогнула. Она посмотрела на Кару. Кара смотрела на дочь с выражением, которое я не могла расшифровать. Там было все: страх, гнев, боль, стыд. И что-то еще. Что-то похожее на… облегчение?
Эшлин шагнула к матери. Каждый шаг давался ей с трудом, как будто она шла сквозь воду. Она остановилась в двух шагах от Кары.
— Мама, — сказала она. Голос дрожал, но она не остановилась. — Я больше не буду такой, как ты.
Кара вздрогнула, будто ее ударили.
— Эшлин…
— Нет. Дай мне договорить. — Эшлин сжала кулаки. — Ты учила меня, что люди делятся на полезных и бесполезных. Что мир — это пирамида, и мое место — на вершине. Что все средства хороши, если они ведут к цели. Я жила так двадцать восемь лет, мама. И посмотри, к чему это привело.
Она обвела рукой сад. Пустые столы. Оплывающие свечи. Растерянные лица родителей. Калеба, который стоял и смотрел на нее с выражением, которого я еще не видела у него — то ли с надеждой, то ли с болью.
— Это привело к тому, что я чуть не потеряла человека, которого люблю, — закончила она. — Потому что не умею быть нормальной. Потому что не знаю, что такое доброта без расчета. Потому что я превратилась в тебя.
Кара молчала. Ее губы дрожали. Скотт Уотсон обнял жену за плечи и что-то тихо сказал ей на ухо. Кара не ответила.
Эшлин повернулась к Калебу.
— Я не знаю, сможешь ли ты меня простить. Я не знаю, смогу ли я сама себя простить. Но я хочу попробовать. Если ты дашь мне шанс… — она замолчала. — Если нет — я пойму. И я уйду.
Калеб долго смотрел на нее. Очень долго. Я видела, как он борется с собой. Он всегда был гордым. Всегда тяжело прощал. Но он также всегда был справедливым.
— Один месяц, — сказал он наконец. — Один месяц ты работаешь в приюте. Без своих кредитных карт. Без водителя. Без маминых звонков администрации. Обычная работа. Обычные люди. Если ты выдержишь… если ты действительно изменишься… тогда мы поговорим. О будущем.
Эшлин кивнула. По ее лицу снова текли слезы, но на этот раз она улыбалась.
— Я выдержу, — сказала она. — Я обещаю.
В этот момент зазвонил телефон Калеба. Он посмотрел на экран.
— Это из Финикса, — сказал он. — Партнеры ждут. Мне нужно идти.
Он повернулся ко мне.
— Мама, я отвезу тебя домой. Или ты хочешь остаться здесь? Я могу распорядиться, чтобы приготовили гостевую спальню.
Я покачала головой.
— Я остановилась в отеле. Недалеко отсюда. Маркус вызовет мне такси.
Маркус, который продолжал стоять с подносом, встрепенулся:
— Да, конечно, миссис Кросс! Я сейчас…
— Нет, — перебил Калеб. — Никаких такси. Я отвезу тебя сам. Партнеры подождут.
Он сказал это таким тоном, что я поняла: спорить бесполезно. Да я и не хотела спорить. Я хотела побыть с сыном. Хотя бы полчаса. После всего, что случилось.
— Хорошо, — сказала я.
Калеб повернулся к Эшлин.
— Ты остаешься здесь. С родителями. Я вернусь через час. Мы договорим.
Эшлин кивнула. Она выглядела измученной, но уже не такой раздавленной, как несколько минут назад.
Калеб подошел ко мне и взял под локоть. Мы пошли к дому — через сад, мимо пустых столов с оплывающими свечами, мимо фонтана, в котором отражались звезды. Я хромала — туфли совсем развалились после воды. Но Калеб не отпускал мою руку. Крепко держал, как когда-то в детстве, когда переводил меня через дорогу.
У входа в дом нас догнал Маркус.
— Миссис Кросс! — окликнул он. — Ваша сумка! Вы забыли…
Я обернулась. Он стоял, запыхавшись, и протягивал мне мою старую холщовую сумку. Мокрую. Потертую. С неработающей молнией.
Я улыбнулась.
— Оставь ее себе, Маркус. На память.
Он растерянно посмотрел на сумку.
— Но…
— Загляни внутрь, — сказала я.
Маркус расстегнул сумку. Внутри, кроме водонепроницаемого чехла для телефона, лежал конверт. Обычный белый конверт, который я положила туда сегодня утром. Маркус открыл его. Там была записка.
«Маркус. Вы были единственным, кто помог. Этого достаточно, чтобы я поверила в людей. Позвоните по этому номеру. Вас ждет работа в фонде Кроссов. Зарплата — в пять раз выше текущей. Элеонора Кросс».
Маркус поднял голову. Его глаза были влажными.
— Я… я не знаю, что сказать…
— Ничего не говори, — ответила я. — Просто позвони завтра.
И мы ушли.
Калеб вел машину молча. Черный «Бентли» мягко скользил по ночным улицам Брентвуда. За окнами проплывали огромные дома, утопающие в зелени. В некоторых горел свет, в некоторых было темно.
— Ты могла простудиться, — сказал Калеб, не отрывая взгляда от дороги. — В твоем возрасте такие вещи опасны.
— В моем возрасте, — повторила я с усмешкой. — Сынок, мне шестьдесят четыре, а не девяносто.
— Все равно.
Он помолчал.
— Ты правда веришь, что она может измениться?
Я задумалась. Честный вопрос требовал честного ответа.
— Не знаю, — сказала я наконец. — Но я знаю, что люди меняются. Я изменилась. Твой отец изменился. Ты изменился. Никто не рождается хорошим или плохим. Все мы становимся такими под влиянием обстоятельств. И все мы можем выбрать другой путь.
Калеб кивнул. Он смотрел на дорогу, но я видела, что мысли его далеко.
— Она сказала правду. Про семью. Про мать. Я видел это, мам. Я видел, как Кара обращается с людьми. Я просто… — он замолчал, подбирая слова. — Я просто думал, что Эшлин не такая. Что она выше этого.
— Любовь слепа, — сказала я. — Это не метафора. Это медицинский факт. Когда человек влюблен, его мозг работает иначе. Он не видит недостатков. Или видит, но игнорирует их. Это нормально.
Калеб усмехнулся.
— Ты сейчас говоришь как психолог.
— Нет. Я говорю как мать, которая тридцать лет назад вышла замуж за человека с кучей недостатков. И ни разу об этом не пожалела.
Мы подъехали к отелю. Небольшой, уютный, в десяти минутах от его дома. Я специально выбрала такой — чтобы не привлекать внимания.
Калеб заглушил двигатель.
— Ты зайдешь? — спросила я.
— Нет. Мне нужно вернуться. Партнеры. Эшлин. Весь этот бардак.
— Тогда иди.
Он наклонился и поцеловал меня в щеку.
— Спасибо, мам.
— За что?
— За то, что устроила эту проверку. За то, что не побоялась выглядеть глупо. За то, что дала ей шанс.
Я улыбнулась.
— Это моя работа, сынок. Быть твоей матерью.
Он улыбнулся в ответ. Улыбка у него отцовская — широкая, открытая, с ямочками на щеках. Я не часто видела ее в последнее время.
Я вышла из машины. Ночной воздух был прохладным и влажным. Пахло скошенной травой и чем-то сладким — кажется, жимолостью. Я постояла у входа в отель, глядя, как черный «Бентли» разворачивается и уезжает в тем
