Она стояла во дворе, сжимая в руках мешок с одеждой. Пахло пылью и чем-то кислым — кажется, прокисшим вином, которое пили на этой так называемой свадьбе. Голоса стихали, гости расходились, и вскоре остались только двое.
Она и он.
Тишина была такой плотной, что Амина слышала собственное сердце. Оно колотилось где-то в горле, мешало дышать. Мешок выскальзывал из влажных ладоней.
Она не знала, как он выглядит. Вообще ничего о нём не знала. Только имя — Рашид. Его произнёс мулла во время церемонии, быстро, словно хотел поскорее отделаться. И ещё отец сказал: нищий. Из улицы. Бедный.
Амина стояла, опустив голову, и ждала. Ждала его голоса. Может, он скажет что-то. Может, объяснит, что делать дальше. А может, просто уйдёт. У неё не было сил даже заплакать.
— Пошли, — сказал он наконец.
Голос оказался неожиданно спокойным. Не грубым, не злым. Просто уставшим.
Она не двинулась. Ноги словно приросли к земле.
— Куда? — спросила тихо.
— Ко мне. Вернее, к нам теперь. Не бойся, тут недалеко.
Он не взял её за руку. Просто пошёл, и она услышала шарканье его шагов по гравию. Амина двинулась следом, вытянув вперёд руку. Пальцы нащупали воздух, потом край чего-то деревянного — калитка. Она помнила этот звук. Скрип петель, которые отец годами не смазывал.
Они вышли на улицу.
Был вечер. Амина поняла это по тому, как воздух стал прохладнее и запахло дымом от соседских печей. Где-то лаяла собака. Дети кричали, играя в пыли. Обычные звуки, которые она слышала каждый день из своей комнаты. Только теперь она была не в комнате. Она шла по улице с чужим мужчиной, которого ей назначили в мужья.
Рашид шёл медленно, и она была благодарна за это. Он не торопил, не дёргал. Иногда предупреждал:
— Тут яма, осторожнее. Здесь ступенька.
Она кивала, но всё равно спотыкалась. Палки для ходьбы у неё не было — отец считал, что слепые должны сидеть дома и не позорить семью. Поэтому Амина передвигалась, держась за стены, запоминая количество шагов от двери до калитки, от калитки до кухни. Но здесь всё было чужое.
Они шли, наверное, минут двадцать. Может, полчаса. Она потеряла счёт времени. Запахи менялись: сначала дым, потом что-то жареное, потом вонь сточной канавы. Амина морщилась, но молчала.
— Пришли, — сказал Рашид.
Она услышала, как открывается дверь. Не скрипучую, как у них дома, а лёгкую, почти бесшумную.
— Заходи.
Амина перешагнула порог и сразу почувствовала запах. Пахло старыми вещами, немного сыростью, но не противно. Пахло жильём, где давно живёт человек. Только человек.
Она стояла посреди комнаты, не решаясь двинуться. Пальцы сжимали мешок с одеждой — единственное, что у неё осталось от прежней жизни.
— Садись, — Рашид пододвинул что-то. Табуретку, наверное. — Вот сюда.
Она села. Руки положила на колени, спину выпрямила. Так её учили с детства: сидеть тихо, не привлекать внимания, не мешать. Особенно когда в доме гости. Особенно когда отец сердится.
Рашид ходил по комнате. Она слышала его шаги, слышала, как звякнуло что-то металлическое, потом полилась вода.
— Пить хочешь?
Амина кивнула. В горле действительно пересохло.
Он вложил ей в руки кружку. Прохладную, глиняную, с шершавыми краями. Она пила маленькими глотками, чувствуя, как вода стекает по подбородку. Вытереть было нечем, и она просто промокнула лицо рукавом.
— Голодная? — спросил он.
— Нет, — соврала она.
Есть хотелось ужасно. С утра во рту не было и крошки — отец запретил выходить к завтраку, сказал, что нечего пугать гостей. Но просить она не умела. Её никогда не кормили по просьбе. Кормили, когда позволяли.
Рашид помолчал. Потом она услышала, как он открывает какой-то ящик, шуршит бумагой.
— Вот, лепёшка. Свежая ещё, утром брал. И сыр есть. Только он засох немного, извини.
Она почувствовала, как в ладони ложится кусок лепёшки. Тёплый, с хрустящей корочкой. И правда свежий. Откуда у нищего свежая лепёшка? Мысль мелькнула и пропала.
Амина ела медленно, отщипывая маленькие кусочки. Она не знала, сколько еды в доме. Может, это его единственная лепёшка на весь день. А она её съест, и он останется голодным. Поэтому она остановилась, съев половину.
— Ты чего? — спросил он. — Невкусно?
— Нет, я наелась.
— Врёшь ведь.
Она вздрогнула. Откуда он знает?
— Ешь давай, не стесняйся. Еды хватает. Я не такой уж нищий, как твой отец думает.
В его голосе мелькнуло что-то. Не обида. Скорее, усталая усмешка.
Амина доела лепёшку. Пальцы стали жирными от сыра, и она не знала, куда их вытереть. Рашид, кажется, заметил её замешательство, потому что вложил ей в руку тряпку.
— Держи. Вот вода, можешь помыть.
Она помыла руки над тазиком, который он поставил перед ней. Вода была холодная, пахла железом.
Потом снова наступила тишина. Амина сидела на табуретке и не знала, что делать. Она была в доме чужого мужчины. В доме своего мужа. И понятия не имела, как себя вести.
— Ты, наверное, устала, — сказал он. — Давай я покажу, где можно лечь.
Она встала. Он подошёл ближе, взял её за руку. Ладонь у него была тёплая, сухая, с мозолями. Он провёл её к чему-то мягкому.
— Вот, это топчан. Одеяло есть, подушка. Ты ложись, а я пока… Мне надо кое-что доделать.
— А вы? — вырвалось у неё. — То есть ты…
— Я позже приду. Не бойся, никто тебя тут не тронет. Отдыхай.
И он вышел. Хлопнула дверь, и Амина осталась одна.
Она легла на топчан, не раздеваясь. Одеяло пахло пылью и чем-то ещё. Не то табаком, не то сухими травами. Посторонний запах чужой жизни.
Она лежала с открытыми глазами, хотя для неё не было разницы — открыты они или закрыты. Темнота везде одинаковая. Только звуки разные. За стеной кто-то кашлял. Где-то далеко играла музыка — бум-бум-бум, ритмично и глухо. Потом залаяла собака, и ей ответила другая.
Амина думала о том, что произошло. Ещё утром она была в своей комнате, в доме отца. Пахло привычной пылью и старыми книгами. Сестра Лиля собиралась на рынок и громко обсуждала с Наргиз, какое платье надеть. Амина слышала каждое слово, но её мнения никто не спрашивал.
А теперь она здесь. В чужом доме. Замужем.
За кого? За человека, который даже не попытался к ней прикоснуться. Который дал ей воды, накормил лепёшкой и ушёл, оставив одну. Это было странно. Не так, как она себе представляла.
Она слышала разговоры женщин. На кухне, когда те думали, что слепая ничего не понимает. Они шептались о первой брачной ночи, хихикали, обсуждали подробности. Амине становилось страшно от этих разговоров. Она ждала боли, унижения, чего-то ужасного. Но ничего не случилось.
Она лежала и прислушивалась к дому. Тихо. Только сверчок где-то стрекочет.
Уснула она незаметно.
Разбудил её запах. Пахло чем-то горячим, съедобным. Чаем, кажется, и жареным тестом.
Амина села на топчане, пригладила волосы. Платок сбился во сне, и она попыталась нащупать его на подушке.
— Проснулась? — раздался голос Рашида. — Я тут завтрак приготовил. Ничего особенного, но горячее.
Она снова вздрогнула. Она не слышала, как он вошёл. Вообще ничего не слышала. Как он мог так тихо двигаться?
— Доброе утро, — сказала она неловко.
— Утро доброе. Умываться будешь? Я воду принёс.
Он снова дал ей тазик, показал, где мыло. Полотенце пахло солнцем, грубое, но чистое.
Завтракали они вместе. Амина сидела за столом, ела лепёшку с маслом, пила чай из глиняной кружки. Рашид сидел напротив. Она слышала, как он жуёт, как ставит кружку на стол.
— Ты не бойся, — сказал он вдруг. — Я тебя не обижу. Понимаю, тебе страшно. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Так получилось. Твой отец… В общем, что сделано, то сделано. Живём теперь вместе. Но я тебя не тороплю. Привыкай потихоньку.
Амина кивнула. В горле стоял ком, и она боялась, что если заговорит, то расплачется.
Так началась её жизнь в доме Рашида.
Дни потянулись медленные, однообразные, но не похожие на то, что было раньше. В доме отца она сидела в своей комнате и почти не выходила. Здесь же Рашид не запрещал ей ничего. Она могла ходить по комнате, трогать вещи, запоминать, где что стоит. На второй день она уже знала, что стол у окна, что печка в углу, что до двери пять шагов.
Рашид уходил рано утром и возвращался вечером. Она не спрашивала, куда он ходит. Может, работает где-то. А может, попрошайничает, как сказал отец. Хотя попрошайки не приносят домой свежий хлеб и мясо. А он приносил.
Однажды она набралась смелости и спросила:
— Ты где работаешь?
Он помолчал, потом ответил:
— У меня мастерская. Небольшая. Я мебель делаю. Табуретки, столы, шкафы. Иногда заказы бывают хорошие, иногда не очень. Но на жизнь хватает.
Услышав это, Амина замерла.
— Так ты не нищий?
— Нет. Твой отец так сказал? — в голосе его послышалась усмешка. — Он просто хотел тебя кому-нибудь сплавить. Кому угодно, лишь бы не кормить лишний рот. А тут я подвернулся. Вернее, не подвернулся. Он сам ко мне пришёл.
— Пришёл? — она ничего не понимала. — Зачем?
— Предложил сделку. Я беру тебя в жёны, а он мне не мешает жить. Ничего не требует, никакого приданого. Наоборот, сам ещё и заплатил немного, чтоб я согласился.
Амина почувствовала, как горит лицо. Её продали. Отец продал её чужому человеку, да ещё и приплатил, чтобы тот взял.
— Зачем ты согласился? — тихо спросила она.
Рашид долго не отвечал. Она слышала, как он трёт ладонью лицо — такой звук, словно песок пересыпается.
— Потому что у меня тоже выбора не было, — сказал он наконец. — Вернее, был, но не очень. Мне нужна была жена. Не для того, о чём ты думаешь. Для другого.
— Для чего?
— У меня мать больная. Она не встаёт уже три года. Мне нужен кто-то, кто будет с ней сидеть, пока я в мастерской. Соседка помогала, но она старая, ей тяжело. А тут твой отец предложил. Я подумал — почему нет. Тебе тоже несладко жилось, я знаю. Думал, может, вместе легче будет.
Амина молчала. Мысли путались. Значит, она нужна ему как сиделка? Не как жена, не как женщина. Просто чтобы присматривать за больной старухой.
— А где твоя мать? — спросила она. — Я её не слышала.
— Она в другой комнате. Дверь всегда закрыта, чтобы не дуло. Она спит много. Ты не бойся, она тихая. Просто нужно еду ей носить, воду, помогать переворачиваться. Справишься?
— Да, — ответила Амина. — Я смогу.
И она смогла.
На следующий день Рашид отвёл её в комнату матери. Там пахло лекарствами и ещё чем-то сладковатым, приторным. Старая женщина лежала на кровати, дышала тяжело, с присвистом.
— Мама, это Амина, — сказал Рашид громко. — Она теперь будет с тобой. Ты не бойся, она хорошая.
Старуха что-то пробормотала. Амина разобрала только «пусть» и «дай воды». Рашид вложил ей в руку кружку и показал, где что лежит.
— Если что, зови. Я буду в мастерской, это в пристройке. Недалеко.
И ушёл.
Амина осталась с больной. Первые дни было страшно. Она боялась сделать что-то не так, навредить. Но постепенно привыкла. Научилась по звуку дыхания определять, спит старуха или проснулась. Научилась кормить её с ложки, поддерживая голову. Научилась менять простыни, не причиняя боли.
Старуха почти не говорила. Только иногда, в полубреду, начинала бормотать что-то несвязное. Иногда звала какого-то Фарида. Амина не знала, кто это, и не спрашивала.
Шли недели.
Рашид приходил вечером, уставший, пропахший деревом и лаком. Он мыл руки во дворе, долго тёр их песком, потом садился ужинать. Амина готовила сама — научилась на ощупь. Рис получался то пересоленным, то недоваренным, но Рашид никогда не жаловался. Ел молча, иногда хвалил. Просто говорил: «Хорошо получилось», и ей становилось тепло.
Они почти не разговаривали. О чём говорить? Она ничего не видела, он почти ничего не рассказывал. Но молчание не было тяжёлым. Она привыкла к его присутствию. Знала его шаги, его дыхание, его запах — дерево, лак, иногда табак.
Однажды вечером он пришёл позже обычного. Она услышала, как он ставит что-то тяжёлое на пол у двери.
— Это тебе, — сказал он.
— Что это?
— Посмотри. То есть… — он запнулся. — Пощупай.
Амина подошла, вытянула руки. Пальцы наткнулись на дерево. Гладкое, отполированное. Спинка, сиденье, подлокотники.
— Кресло? — спросила она.
— Да. Я сделал для тебя. Оно низкое, с широкими подлокотниками. Ты можешь сидеть в нём у окна. Солнце там утром. Ты, наверное, не чувствуешь… Но там тепло.
Она не знала, что сказать. Провела рукой по подлокотнику, нащупала вырезанный узор.
— Тут что-то вырезано.
— Да, узор. Цветы. Я подумал, тебе будет приятно их трогать. Ну, пальцами.
Амина стояла, гладила деревянные цветы и чувствовала, как к горлу подступает ком. Никто никогда не делал для неё ничего подобного. Никто не думал, что ей может быть важно, как выглядит кресло. Она всё равно не видит.
Но он подумал.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— Не за что. Садись, попробуй.
Она села. Кресло было удобным, точно под её рост. Спинка чуть откинута, подлокотники на нужной высоте.
— Нравится?
— Очень.
Он ничего не ответил, но она услышала, как он улыбнулся. Это был даже не звук — скорее, ощущение. Изменилось что-то в воздухе, в том, как он выдохнул.
Вечером они ужинали, и всё было как обычно. Только Амина постоянно трогала подлокотник кресла и думала. Думала о том, как мало она знает о человеке, с которым живёт. И о том, что ей хочется знать больше.
Мать Рашида умерла через два месяца. Тихо, во сне. Амина пришла утром, чтобы дать ей воды, и поняла, что дыхания нет. Лицо старухи было холодным.
Она позвала Рашида. Он пришёл, постоял молча, потом вышел. Она слышала, как он ходит по двору, как скрипит калитка. Вернулся через час, сказал: «Я всё устрою».
Хоронили на следующий день. Амина стояла рядом, держалась за его локоть. Она не плакала — почти не знала эту женщину. Но ей было горько. Может, не из-за смерти. Может, из-за того, как это произошло — незаметно, будто и не жил человек.
Когда они вернулись с кладбища, дом показался ей другим. Более пустым. Не было слышно дыхания из дальней комнаты, не нужно было носить туда еду.
Рашид сидел за столом и молчал. Она подошла, села рядом. Хотела что-то сказать, но не знала что.
— Она тебя любила, — сказал вдруг Рашид. — Говорила мне. Сказала, что ты добрая. Что у тебя руки ласковые.
Амина опустила голову.
— Я заходил к ней иногда ночью, когда ты уже спала. Она говорила обо мне. Что я должен быть хорошим мужем. Что нельзя упускать хорошую женщину.
Амина не знала, куда деваться. Хорошая женщина. Это про неё?
— Я и сам понимаю, — продолжал он. — Только не знаю как. Ты другая. Я не хочу тебя пугать, не хочу, чтобы ты думала, будто я тебя только для матери взял. Я и для себя тоже. Но я не знаю, как это делается. Ну, быть мужем.
Она протянула руку и коснулась его плеча. Осторожно, едва дотрагиваясь. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Ты уже муж, — сказала она. — Ты заботишься обо мне. Ты сделал мне кресло. Ты не обижаешь меня. Что ещё нужно?
— Я не знаю. Мне кажется, нужно что-то ещё.
Она покачала головой:
— Мне достаточно.
Он накрыл её руку своей ладонью. Тёплой, шершавой, с вечными мозолями от инструментов. Так они и сидели — двое чужих людей, которых судьба свела вместе по чьей-то злой прихоти.
Тихая жизнь
Прошло полгода.
Амина привыкла к дому. Она знала каждую половицу, каждый угол. Могла сама растопить печь, сварить обед, даже подмести двор. Рашид сделал для неё специальные метки — верёвочки, натянутые вдоль стен, чтобы она могла ходить, не держась за мебель.
Соседи поначалу шептались. Ещё бы — слепая жена, бывшая затворница. Но потом привыкли. Женщина из дома напротив, тётя Зухра, иногда заходила, приносила молоко или просто садилась поболтать. От неё Амина узнавала новости: у кого свадьба, у кого родился ребёнок, у кого коза пропала.
Про свою семью она не спрашивала. Но тётя Зухра как-то сама сказала:
— Отца твоего видели. Ходит злой, Лиля с Наргиз всё замуж не выйдут, хоть и красивые. Женихи приходят, да уходят быстро. Не нравится им что-то. А про тебя никто не спрашивает.
Амина кивнула. Ей было всё равно.
Рашид работал много. Заказов стало больше — люди узнали, что у него хорошая мебель, добротная, недорогая. Он даже нанял помощника, молодого парня по имени Саид. Тот приходил утром, работал в мастерской, уходил вечером. Иногда оставался на ужин.
Именно Саид однажды и проговорился.
Был вечер. Амина жарила лепёшки, стоя у печи. Рашид и Саид сидели за столом, пили чай. Она не особо прислушивалась к их разговору — обычные мужские дела, цены на дерево, какой-то сложный заказ. Но вдруг Саид сказал громко, перебивая сам себя:
— Слушай, а чего ты им не скажешь? Им же помочь могут.
— Тише ты, — оборвал его Рашид.
Амина замерла. Стояла спиной к ним, но чувствовала — сейчас что-то важное.
— Она же твоя жена, — не унимался Саид. — Ей надо знать.
— Что знать? — спросила Амина, не оборачиваясь.
Пауза. Потом Рашид ответил:
— Ничего особенного.
— Да как же ничего! — взорвался Саид. — Ты из-за неё от наследства отказался, а она даже не знает!
— Какого наследства? — Амина повернулась. Рука с лопаткой повисла в воздухе.
— Замолчи, Саид, — голос Рашида прозвучал жёстко.
Но Саида уже понесло. Он был молодой, горячий, не умел держать язык за зубами.
— Он же не просто так мебель делает! Он из богатой семьи, у него отец в столице живёт, бизнес у них! А Рашид взял и ушёл, когда отец сказал, что не позволит жениться на слепой. Ему всё отдать могли — дом, деньги, дело семейное. А он ушёл в никуда, в эту дыру, ради тебя!
Амина опустила лопатку. Села на табуретку, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Это правда? — спросила она тихо.
Рашид молчал долго. Саид кашлянул, пробормотал «я пойду» и выскользнул за дверь.
Они остались вдвоём.
— Правда? — повторила она.
— Правда, — ответил он. — Только Саид всё перепутал. Я ушёл из дома не из-за тебя. Я ушёл из-за отца. Он человек жестокий. Всю жизнь мать мучил, меня мучил. Когда я сказал, что не хочу жить по его правилам, он выгнал меня. Никакого наследства там не было. То есть формально было, но я от него отказался. Не хочу иметь ничего общего с этим человеком.
— А при чём тут я?
— Я узнал про тебя. Мне рассказали, что у одного человека есть слепая дочь, которую он прячет от людей, потому что считает проклятием. Меня это задело. Я сам вырос с ощущением, что я недостаточно хорош для своего отца. И когда твой отец предложил тебя в жёны… Я согласился не потому, что мне нужна была сиделка для матери. Я согласился, потому что не мог пройти мимо.
Амина сидела, переваривая услышанное. Всё смешалось: богатая семья, тиран-отец, наследство, мастерская.
— Почему ты мне не сказал? — спросила она.
— А что бы это изменило? Ты бы стала ко мне лучше относиться? Или хуже? Я не хочу, чтобы меня ценили за деньги. Или жалели из-за денег. Я простой человек, делаю мебель, живу в маленьком доме. Это моя жизнь. Настоящая.
— А мастерская? Откуда она у тебя?
— Купил на то, что скопил, ещё когда работал у отца. Не воровал, заработал честно. А потом ушёл.
Амина встала, подошла к нему. Протянула руку, нашла его лицо, провела пальцами по щеке — колючей от щетины.
— Ты хороший человек, Рашид, — сказала она. — Я не знаю, за что мне это. Но спасибо тебе.
Он взял её руку, прижал к своей щеке.
— Не надо благодарить. Мы просто живём. Вместе.
Прошлое не отпускает
А потом пришёл отец.
Это случилось через месяц после того разговора. Амина была дома одна, Рашид работал в мастерской. Она услышала, как открывается калитка — не так, как обычно, а резко, с грохотом.
— Эй, есть кто? — раздался голос.
Она узнала его сразу. Голос отца. Тот самый, который она слышала с детства. Холодный, властный, не терпящий возражений.
Амина вышла на порог, держась за косяк.
— Кто там?
— Не узнала? — хмыкнул он. — Я.
— Зачем вы пришли?
— Поговорить. Можно войти?
Она посторонилась, пропуская его. Отец вошёл, огляделся — она слышала, как он ходит по комнате, разглядывает обстановку.
— Неплохо устроилась, — сказал он. — Лучше, чем у меня.
Амина молчала.
— Я чего пришёл-то. Слухи ходят, что муж твой — не такой уж и нищий. Что он из богатой семьи. Это правда?
— Я не знаю. Мне всё равно.
— Мне нет. Ты должна помочь сёстрам.
— Что?
— Лиле нужен жених. Хороший. Я тут узнал про семью Рашида. У него есть брат, младший. Он не женат. Ты поговори с мужем, пусть устроит встречу.
Амина не верила своим ушам. Он выгнал её, отдал чужому человеку, а теперь пришёл просить о помощи?
— Я не буду этого делать.
— Что значит не будешь? Ты мне обязана! Я тебя вырастил, кормил, поил. А ты теперь нос воротишь?
— Вы меня не кормили. Вы меня прятали. Вы даже имени моего не произносили. Какие обязательства?
Отец задохнулся от возмущения. Она услышала, как он делает шаг к ней, и попятилась.
— Ты… Да как ты смеешь?!
— Уходите.
— Я ещё не закончил! Ты сделаешь, что я скажу, иначе…
— Иначе что?
Голос Рашида раздался от двери. Амина не слышала, как он вошёл. Видимо, Саид его позвал.
— А, зять, — отец попытался взять себя в руки. — Я как раз говорил с дочерью…
— Я всё слышал, — перебил Рашид. — Я не буду помогать вашим дочерям. Я вообще не хочу иметь с вами ничего общего. Уходите.
— Это мой дом? — отец повысил голос. — Я её отец, я имею право…
— Нет у вас никаких прав. Вы сами от них отказались, когда выдали её за нищего. А теперь выяснилось, что нищий не такой уж нищий, и вы сразу прибежали. Вон.
Амина слышала, как отец пыхтит, как скрипит зубами. Потом он плюнул на пол и вышел, хлопнув дверью.
Тишина.
— Ты как? — спросил Рашид.
— Нормально, — она опустилась на табуретку. — Только руки дрожат.
— Не бойся. Он больше не придёт. Я прослежу.
— Он мой отец. Он всё равно будет пытаться.
— Пусть пытается. У него ничего не выйдет.
Амина кивнула. Но внутри было неспокойно. Она знала отца. Он не остановится.
Вещи, которые нельзя исправить
Прошло ещё три месяца.
Отец действительно больше не приходил. Но вести доходили. Тётя Зухра рассказала, что Лиля вышла замуж за какого-то торговца из соседнего города. Свадьба была скромная, без размаха. Наргиз всё ещё жила с отцом и, по слухам, скандалила с ним каждый день.
Амина слушала это и ничего не чувствовала. Чужие люди, чужая жизнь. Её дом теперь здесь.
Однажды Рашид пришёл домой раньше обычного и сказал:
— Собирайся. Мы едем в город.
— Зачем?
— К врачу. Я договорился. Тебя посмотрят.
У неё упало сердце.
— Зачем? Я же слепая. Это не лечится.
— Я узнавал. Иногда можно помочь. Не всегда, но попробовать стоит. Поехали.
Она не стала спорить. Ей было страшно. Страшно надеяться. Она давно смирилась со своей темнотой, привыкла к ней. А вдруг скажут, что ничего нельзя? Или, ещё хуже, — что можно было помочь ра
