Скорую вызвали. Кто-то из приставов заметался у дверей, кто-то побежал к выходу встречать. Я лежала на полу и смотрела в потолок — там была трещинка, тонкая, как волос. Почему-то именно она запомнилась.
Карпенко не отходил. Он держал мою руку и что-то говорил — не мне, а судье, коротко, по-военному.
— Давление девяносто на шестьдесят. Пульс нитевидный. Она не притворяется, у неё реальный обморок.
— У неё это постоянно, — повторил Андрей. Голос у него был уже не такой уверенный, но всё ещё с ноткой раздражения, как будто я специально испортила ему утро.
— Молчите, — отрезал Карпенко. Даже не «помолчите», а просто «молчите». Андрей осекся.
Наталья встала со своего места. Я видела её краем глаза — она подошла ближе, но остановилась шагах в трёх, сложила руки на груди.
— Может, воды ей? — спросила она у судьи, будто меня тут вообще не было.
Судья Гнатюк снял очки и потёр переносицу. Он выглядел уставшим. Наверное, у него это было последнее заседание перед обедом, а тут такое.
— Заседание прерывается, — сказал он. — До выяснения состояния свидетеля.
Приставы начали выпроваживать людей. Кто-то возмущался, кто-то просто уходил. Я слышала, как хлопнула дверь, потом ещё одна. В зале стало тихо, только гудели лампы над головой.
Скорая приехала минут через десять. Я уже немного пришла в себя, могла шевелить пальцами, но голова кружилась так, что я боялась поднять взгляд от пола. Врач, молодой парень с уставшими глазами, присел рядом со мной и начал задавать вопросы. Карпенко стоял рядом и отвечал вместо меня — когда меня, когда сам.
— Она потеряла сознание. Пульс был слабый. Давление низкое. Говорит, что это не в первый раз.
— В первый, — прошептала я. — Так сильно — в первый.
Врач кивнул и посмотрел на Карпенко. Тот только плечами пожал.
Меня подняли на носилки. Когда я уже лежала, готовую к тому, чтобы меня вынесли из зала, Наталья подошла. Я думала, она скажет что-то злое. Но она просто смотрела на меня сверху вниз, и в её взгляде было что-то такое, чего я не могла понять.
— Лилиана заберёт Лилю из школы, — сказала она ровно. — Не волнуйся.
Лилиана — это её дочь, сестра Андрея. Я кивнула. Больше ничего сказать не могла.
Андрей стоял у стола с бумагами и что-то шептал своему адвокату. На меня он не смотрел.
Когда носилки выкатили в коридор, я закрыла глаза. В голове всё плыло. Я слышала, как Карпенко сказал врачу скорой:
— Я с ней поеду.
— Вы родственник?
— Военный врач. У неё нет никого.
Это было правдой. У меня правда никого не было. Мама умерла три года назад. Отец ушёл ещё раньше. Подруг я растеряла, пока была замужем — Андрей не любил, когда я с кем-то общалась. Сначала я думала, что это от ревности. Потом поняла, что это от контроля. Но было уже поздно.
В больнице меня положили в палату на шесть коек. Я лежала у окна и смотрела, как за стеклом качаются голые ветки. Ноябрь. Холодно. Я даже не помнила, как вышла из дома — в чём была, в том и осталась. Куртка осталась в зале суда.
Карпенко сидел на стуле рядом с кроватью. Он снял фуражку и держал её на коленях. Без фуражки он выглядел старше — седые виски, морщины у глаз. Лет пятьдесят, может, больше.
— Почему вы поехали? — спросила я. Голос был хриплый.
— Потому что вы были одна.
— У вас дела.
— Дела подождут.
Он помолчал. Потом посмотрел на меня внимательно, так, как смотрят врачи, когда хотят сказать что-то важное, но не уверены, стоит ли.
— У вас не просто обморок. У вас что-то с сердцем. Я не кардиолог, но я видел достаточно. Вам нужно обследование.
— Я знаю, — сказала я. — Я ходила. Мне говорили, что это нервы.
— Это не нервы.
Я отвернулась к окну. За стеклом шёл снег — первый в этом году. Мокрый, тяжёлый, он падал на землю и сразу таял.
— У меня дочь, — сказала я. — Ей семь. Она боится ездить к отцу. Каждое воскресенье — истерика. Я пыталась объяснить в суде, но…
— Я слышал, — коротко сказал Карпенко. — Я сидел там с самого начала.
Я замолчала. Не знала, что сказать.
— Ваш муж… — начал он, но я перебила.
— Не надо. Пожалуйста.
Он кивнул и больше не спрашивал.
Через час пришла медсестра, принесла бумаги — согласие на госпитализацию. Я подписала не читая. Всё равно выбора не было. Карпенко всё это время сидел рядом. Потом встал, надел фуражку.
— Я заеду завтра, — сказал он. — Если вы не против.
Я не ответила. Просто смотрела на него. Он кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась тихо, почти беззвучно.
Я осталась одна. В палате пахло хлоркой и чем-то ещё, больничным. На соседней койке спала старушка. За окном темнело.
Телефон разрядился ещё в суде. Я даже не знала, сколько времени. Просто лежала и слушала, как капает капельница.
Ближе к вечеру в палату заглянула медсестра и сказала, что ко мне пришли. Я удивилась. Думала — Карпенко вернулся. Но это была Лилиана, сестра Андрея.
Она вошла тихо, прикрыла за собой дверь. В руках — пакет. Поставила на тумбочку.
— Тут вещи. Куртка, телефон, зарядка. И ещё… — она замялась. — Лиля передала.
Из пакета она достала сложенный вчетверо листок. Детский рисунок. На нём были нарисованы две фигурки — большая и маленькая. Большая держала маленькую за руку. Внизу подпись печатными буквами: «МАМА И Я».
Я взяла листок. Руки дрожали.
— Она не знает, что ты в больнице, — сказала Лилиана. — Я сказала, что ты уехала по делам. Но она… она чувствует. Дети всегда чувствуют.
Я кивнула. Слёзы не шли, хотя должно было бы. Просто смотрела на рисунок и не могла отвести взгляд.
— Андрей злится, — добавила Лилиана. — Он не ожидал, что всё так выйдет. Наталья тоже.
— Я не притворялась, — сказала я. — Никогда не притворялась.
Лилиана помолчала. Потом села на край кровати.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Я всегда знала.
Мы просидели ещё с полчаса. Она рассказала, что Лиля сегодня осталась у неё, что в школу звонили из суда, что заседание перенесли на следующую неделю. Я слушала и кивала. Голова всё ещё кружилась, но уже меньше.
Когда Лилиана ушла, я развернула рисунок и положила его на тумбочку, рядом с телефоном. Включила зарядку. Экран загорелся — двадцать три пропущенных. Восемь от Андрея, остальные — с незнакомых номеров. Наверное, журналисты. В нашем городе такие истории разлетаются быстро.
Я не стала перезванивать. Просто отключила звук и закрыла глаза.
Утром пришёл Карпенко. С ним — женщина в белом халате, кардиолог. Они долго разговаривали, смотрели какие-то бумаги, качали головами. Я лежала и слушала, как они говорят обо мне в третьем лице, будто меня тут нет.
— Нужно делать МРТ, — сказала кардиолог. — И суточный мониторинг. Это не просто обмороки.
— Она в суде упала, — сказал Карпенко. — При свидетелях. Муж утверждал, что она симулирует.
Кардиолог поджала губы.
— Симулировать такое невозможно. Это органическое.
Я отвернулась к окну. За ночь снег растаял, и теперь за стеклом была серая, мокрая улица. Прохожие шли быстро, прятали лица в воротники.
Карпенко подошёл ко мне, когда кардиолог вышла.
— Вам нужно написать заявление, — сказал он. — О том, что произошло в суде. И о муже. Всё, что помните.
— Зачем?
— Затем, что это уже не просто семейное дело. Это было публичное унижение. И оно может повлиять на решение суда.
Я долго молчала. Потом сказала:
— Я не хочу, чтобы Лиля видела это. Всё это.
— Она уже видит, — ответил Карпенко. — Она видит больше, чем вы думаете. Дети всегда видят.
Те же слова, что и у Лилианы. Я вздохнула.
— Хорошо, — сказала я. — Я напишу.
Он кивнул и достал из кармана блокнот и ручку. Простой, армейский. Положил на тумбочку рядом с рисунком Ли.
— Пишите, — сказал он. — Я подожду.
И я начала писать.
На следующее утро
Ночью мне не спалось. Соседка храпела, капельница капала слишком громко, а в коридоре кто-то ходил туда-сюда до самого утра. Я лежала с открытыми глазами и слушала эти шаги. Думала о Лиле. О том, как она сейчас спит у Лилианы в комнате для гостей, обнимая своего зайца с оторванным ухом. Она его с двух лет таскает, ни на одну ночь не расстаётся.
Утром пришла медсестра, принесла таблетки и стакан воды. Я выпила. Потом пришла другая — взяли кровь. Опять. Я уже сбилась со счёта, сколько раз за эти сутки из меня что-то брали.
Карпенко появился к обеду. Я как раз пыталась есть суп, который на вкус был как тёплая вода с солью. Он присел на стул, снял фуражку, положил на колени.
— Ну как?
— Жива, — сказала я.
— Это уже хорошо.
Он помолчал, потом достал из кармана телефон. Кнопочный, старый. Такие уже почти никто не носит.
— Звонили из суда. Заседание перенесли на двадцать первое. Мне сказали, вас уведомят официально.
— Ага.
— И ещё. Ваш муж звонил мне.
Я отставила суп.
— Откуда у него ваш номер?
— Через суд. Я оставлял контакты, когда давал показания. Он сказал… — Карпенко замялся, подбирая слова. — Он сказал, чтобы я не лез не в своё дело. Что это семейное.
Я усмехнулась. Впервые за эти дни.
— Семейное. Значит, когда он меня в суде топит — это не семейное, а когда кто-то за меня заступается — семейное.
Карпенко ничего не ответил. Просто смотрел на меня. У него был такой взгляд, будто он всё понимал, но не считал нужным говорить лишнего.
— Я написал заявление, — сказала я. — Вчера вечером. Всё, как вы сказали. Всё, что помню.
— Хорошо. Отдадите следователю, когда придёт. Я уже договорился, его пришлют сегодня.
Я кивнула. В горле стоял ком. Не от слёз — просто от усталости.
Следователь
Следователь пришёл после обеда. Молодой, в форме, с папкой. Представился — старший лейтенант Дорошенко. Сел на стул, который ещё не остыл после Карпенко, раскрыл папку.
— Расскажите, что произошло в зале суда.
Я рассказала. Всё по порядку. Как стояла, как держалась за ограждение, как почувствовала, что пальцы немеют. Как упала. Как Андрей смеялся. Как Наталья сказала «опять спектакль».
Дорошенко записывал. Иногда переспрашивал. Иногда просто кивал.
— Вы утверждаете, что муж и его мать систематически оказывали на вас давление?
Я задумалась. «Давление» — слово какое-то неправильное. Слишком гладкое.
— Они меня не били, — сказала я. — Если вы об этом. Но… — я поискала слова, — они всё время говорили, что я ненормальная. Что я выдумываю. Что я слабая. Что я не могу быть матерью. Это было каждый день. Много лет.
Дорошенко поднял глаза от бумаг.
— У вас есть доказательства?
— Какие доказательства? — я почти рассмеялась. — Это же не синяки. Это… слова.
Он кивнул. Записал что-то ещё.
— А что насчёт вашей дочери? Вы говорили, что она боится ездить к отцу.
— Боится. Она мне говорила. Каждое воскресенье. Я не знаю, что там происходит, но она приезжает оттуда… — я замолчала. — Она приезжает другой. Молчит. Потом ночью плачет.
Дорошенко записал.
— Хорошо. Я передам это в суд.
Он ушёл. Я осталась одна. За окном опять шёл снег. Крупный, мокрый. Ложился на подоконник и таял.
Звонок
Вечером позвонила Лилиана. Я взяла телефон — руки всё ещё дрожали, но уже меньше.
— Как ты? — спросила она.
— Нормально.
— Лиля спрашивает. Говорит, мама обещала позвонить.
Я закрыла глаза. Обещала. Я ей правда обещала — в воскресенье вечером, перед тем как всё это началось. Сказала: «Позвоню, солнышко, обязательно».
— Дай ей трубку, — сказала я.
Пауза. Потом в трубке — шорох, сопение.
— Мама?
Голос маленький. Тонкий. Я сжала телефон так, что костяшки побелели.
— Привет, солнышко. Как ты?
— Хорошо. Тётя Лиля испекла пирог. С яблоками.
— Вкусный?
— Ага. Мам, а ты когда приедешь?
Я сглотнула. В горле опять ком.
— Скоро. Мне надо тут… полечиться немного. Но я скоро.
— Ты болеешь?
— Немножко. Но всё будет хорошо.
Она помолчала. Потом сказала тихо:
— Мам, а папа злой.
Я замерла.
— Почему ты так думаешь?
— Он вчера приезжал. К тёте Лиле. Кричал. Я слышала из комнаты.
Я закрыла глаза. Андрей. Конечно.
— Не бойся, — сказала я. — Я скоро приеду. И всё будет хорошо.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы попрощались. Я положила телефон на тумбочку и долго смотрела в потолок. Там всё ещё была та трещинка, только теперь я видела её отчётливее.
Разговор с Карпенко
Карпенко пришёл на следующее утро. Я уже сидела — впервые за два дня. Меня перевели в отдельную палату. Не знаю, кто постарался — может, он, может, кто-то ещё. Но я была благодарна.
— Выглядите лучше, — сказал он.
— Спасибо.
Он сел. Достал из кармана яблоко. Простое, зелёное. Положил на тумбочку.
— Это вам.
Я посмотрела на яблоко. Потом на него.
— Почему вы это делаете?
— Что?
— Всё это. Приходите. Помогаете. Вы же меня совсем не знаете.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я двадцать лет в армии. Видел разное. И знаете что? Я видел, как люди врут. Как они притворяются. Но то, что было в суде… Это не притворство. Я это сразу понял.
— И что?
— И то, что я не могу просто пройти мимо. Вот и всё.
Я не знала, что сказать. Просто кивнула.
Он встал, надел фуражку.
— Завтра придут результаты МРТ. Я узнаю и позвоню.
— Хорошо.
Он вышел. Я взяла яблоко. Оно было холодное, гладкое. Я подержала его в руке и положила обратно на тумбочку.
За окном светило солнце. Первый раз за эти дни. Я смотрела, как оно отражается на мокром асфальте, и думала о Лиле. О том, как она утром пьёт чай с молоком и болтает ногами под столом. О том, как она смеётся, когда я её щекочу.
Я взяла телефон. Набрала Лилиану.
— Привет. Это я.
— О, привет. Как ты?
— Нормально. Слушай… можешь привезти Лилю? Ненадолго. Я соскучилась.
Пауза.
— Ты уверена? Врачи разрешают?
— Я спрошу. Думаю, разрешат.
— Хорошо. Я привезу. Завтра.
— Спасибо.
Я положила трубку и закрыла глаза. Завтра. Завтра я увижу свою дочь.
