Кухня у сестры
Я стояла под дождём минут двадцать, наверное. Просто стояла. Чемоданы промокли насквозь, свитер этот дурацкий вымок первым. Телефон разрядился ещё днём, когда я ездила на кладбище договариваться насчёт памятника. Смешно — я всё ещё думала про памятник, а меня уже выкинули из собственного дома.
Короче, пошла пешком. До центрального шоссе, потом на автобус. Денег в кошельке было рублей триста, наверное. Чек этот я, если честно, даже не подняла. Так и остался лежать на мокром асфальте у ворот. Потом уже пожалела пару раз. Но тогда — нет. Не могла.
В автобусе сидела у окна, смотрела на свои руки. На них всё ещё был лак, который я сняла наполовину, когда мыла посуду в больничной столовой для Николая. Так и не докрасила.
К сестре. Только к ней. Больше идти некуда.
Она открыла дверь и сразу всё поняла. Ничего не спрашивала. Просто взяла меня за руку, втащила в квартиру, поставила чайник. Я сидела на кухне, в её старом халате, и смотрела, как она режет хлеб. Просто режет хлеб. И это было почему-то самое важное в тот момент.
— Ты поела сегодня? — спросила она.
Я отрицательно мотнула головой.
Она поставила передо мной тарелку. Я не помню, что там было. Кажется, сыр. Или колбаса. Я ела и не чувствовала вкуса. Только слышала, как за стеной у соседей работает телевизор, и как капает вода из крана, который сестра уже месяц собирается починить.
— Он тебе сказал что-нибудь? — наконец спросила она.
— Сказал, что я лишний багаж.
Сестра молчала. Потом достала сигарету, хотя бросила года три назад. Закурила в форточку.
— Завещание видел?
— Не знаю. Он сказал, что единственный наследник. Значит, видел.
— А ты?
— Что я?
— Ты видела завещание?
Я задумалась. Нет. Не видела. Николай говорил со мной о делах пару раз, но я всегда переводила разговор. Мне казалось неудобным. Как будто я лезу не в своё. Даже когда он сам поднимал эту тему.
— Дура, — сказала сестра без злобы. — Ну какая же ты дура, Лена.
Я не спорила. Может, и дура.
Утром позвонила адвокату. Телефон сестра дала свой. Я набрала номер — руки тряслись. Женский голос на том конце сказал: «Извините, но мы не можем предоставить информацию третьим лицам».
— Я не третье лицо, — сказала я. — Я жена.
— К сожалению, ваш муж уже внёс изменения в документы. Официально вы больше не являетесь его супругой. Заявление подано.
Положила трубку. В ушах шумело.
— Уже? — переспросила сестра.
— Он подал на развод. Видимо, пока я стояла под дождём.
Она выругалась. Громко, с чувством. Потом обняла меня.
Я не плакала. Вот честно — не плакала. Было ощущение, как будто внутри что-то выключили. Как свет в подъезде, когда лампочка перегорает. Щёлк — и темно.
Письмо
Через неделю пришло письмо. На имя сестры, потому что мой адрес теперь был здесь. Обычный конверт, без обратного адреса. Внутри — лист бумаги, сложенный вчетверо. Мелкий почерк Николая. Я сразу узнала — он всегда писал немного вкривь, левой рукой, хотя был правшой. Говорил, что так мысли лучше идут.
«Лена, если ты читаешь это, значит, меня уже нет. И значит, Андрей сделал то, что я боялся. Я знаю своего сына. Он всегда ждал этих денег, как будто они что-то исправят в нём. Не исправят.
Ты была рядом, когда я не мог сам себе задницу вытереть. Прости за прямоту. Ты держала меня за руку, когда мне было страшно. Ты читала мне газету, хотя я всё равно не понимал, что там написано. Ты не спрашивала про деньги. Ни разу. Хотя я ждал. Думал, ну когда уже спросишь. Ты так и не спросила.
Я переписал завещание три месяца назад. Андрей получит дом и часть счёта. Остальное — тебе. Не как жене. Как человеку. Я знаю, что он выкинет тебя. Он всегда был таким. Я не смог его исправить. Но могу хотя бы не оставить тебя ни с чем.
Документы у моего нотариуса. Илья Сергеевич, если он ещё жив. Если нет — его сын. Адрес внизу.
Не отдавай это Андрею. Ничего не отдавай. Ты заслужила.
Прости, что не сказал раньше. Я боялся. Старый дурак.
Николай».
Я перечитала раз пять. Потом ещё раз. Сестра смотрела на меня и молчала.
— Это его почерк, — сказала я наконец.
— Ещё бы.
— Он знал.
— Знал.
Я сложила письмо обратно в конверт. Руки уже не тряслись. Наоборот — стали какими-то тяжёлыми, как будто налились свинцом.
— Ты поедешь к нотариусу? — спросила сестра.
— Завтра.
— Я с тобой.
— Не надо. Сама.
Она кивнула. Не спорила. Налила мне ещё чаю, хотя я не просила. Чай остыл, пока я сидела и смотрела в стену. За окном шёл снег — первый в этом году, наверное. Я не заметила, когда он начал.
Нотариус
Илья Сергеевич умер два года назад. Но его сын, Михаил, работал в той же конторе. Маленький кабинет на втором этаже, старая мебель, запах бумаги и пыли. Он долго искал папку, потом извинился, вышел, вернулся с чаем в пластиковом стаканчике.
— Извините, у нас с ремонтом проблемы, — сказал он. — Вы по делу Николая Андреевича?
— Да.
— Я помню. Он приезжал три месяца назад. Сам. Еле ходил. Мой отец тогда ещё был жив, они о чём-то долго говорили. Потом отец сказал, что это дело он будет вести лично и чтобы я не лез.
Он открыл папку. Я смотрела на бумаги, на печати, на подпись Николая внизу. Всё было официально. Всё было по-настоящему.
— Здесь указано, что вы получаете дом в Подмосковье и семьдесят процентов от общего состояния. Остальное — Андрею Николаевичу. Он уже был уведомлён. Три дня назад.
— Что?
— Мы отправили ему письмо. По закону обязаны. Он должен был получить его вчера или сегодня.
Я представила лицо Андрея, когда он открыл конверт. Представила, как он читает, как до него доходит. И — ничего не почувствовала. Ни злорадства, ни радости. Просто пустота. Как будто это было не со мной.
— Он звонил? — спросила я.
— Звонил, — сухо ответил Михаил. — Вчера. Был… недоволен.
— Не сомневаюсь.
Он посмотрел на меня внимательно. Молодой ещё, лет тридцать, в очках, рубашка мятая. Усталый, как все, кто работает с чужими проблемами.
— Вы заберёте документы сегодня?
— Да.
Он сложил бумаги в папку, протянул мне. Я взяла. Внутри что-то щёлкнуло, как будто переключили канал. Я вышла на улицу, и снег всё ещё шёл. Крупный, мокрый. Я стояла на крыльце и думала, что впервые за неделю мне хочется есть. По-настоящему. Не потому что надо, а потому что хочется.
Звонок
Телефон сестры завибрировал, когда я ехала обратно. Незнакомый номер. Я сбросила. Через минуту — снова. Потом пришло сообщение.
«Лена, это Андрей. Нам надо поговорить. Не делай глупостей».
Я уставилась на экран. Пальцы сами набрали ответ.
«Каких глупостей?»
Ответ пришёл через секунду.
«Ты знаешь каких. Это всё неправильно. Отец был болен. Он не понимал, что подписывает. Я подам в суд».
Я не ответила. Убрала телефон в карман. Снег таял на плечах, и куртка стала мокрой. Сестра ждала меня дома, и я знала, что она скажет что-нибудь вроде «я же говорила» или «вот козёл». Но это было неважно.
Важно было то, что впервые за долгое время я знала, куда иду. И знала, что делаю.
Андрей ещё не знал, что я не собираюсь молчать. И что семидесяти процентов ему никогда не видать, даже если он будет орать об этом на каждом углу.
Суд
Через две недели пришло уведомление. Андрей подал иск. Оспаривал завещание, давил на то, что отец был не в себе, что подпись поставили под давлением, что я, мол, воспользовалась беспомощным состоянием больного человека. Стандартный набор. Я прочитала и почему-то не удивилась. Сестра читала через моё плечо и комментировала каждую строчку вслух, не стесняясь в выражениях.
— «Неспособность наследодателя осознавать значение своих действий»? Он вообще с отцом разговаривал последние полгода? Он хоть раз пришёл, когда Николай не мог ложку до рта донести?
Я молчала. Мне уже надоело обсуждать Андрея. Каждое слово о нём тянуло за собой новую порцию гадости, а я устала.
— Тебе нужен адвокат, — сказала сестра. — Хороший. Не этот нотариус, он всё-таки по бумагам, а не по судам.
Адвоката нашли через знакомых её мужа. Женщина, Ольга Петровна, лет пятидесяти, с усталыми глазами и привычкой говорить короткими фразами. Она выслушала меня, полистала документы, задала несколько вопросов про Николая, про его состояние, про то, кто был рядом в последние месяцы. Я отвечала. Старалась без эмоций, просто факты.
— Медсестра была? — спросила она.
— Была. Приходящая. Она приходила три раза в неделю.
— Она вас видела? Как вы ухаживали?
— Видела.
— Хорошо. Возьмём её свидетелем. Ещё кто-то?
— Сосед. Он иногда заходил. Николай с ним в шахматы играл, когда силы были.
Ольга Петровна записала. Потом подняла на меня глаза.
— Елена, я скажу прямо. Иск Андрея слабый. Если завещание оформлено правильно, а оно оформлено правильно, у него нет шансов. Но он будет давить. На вас, на свидетелей, на всё. Готовьтесь.
— Я готова.
— Все так говорят. Потом приходят и плачут.
Я не стала спорить. Может, и заплачу. Но пока не собиралась.
Первое заседание
Суд был назначен на конец января. Я пришла за полчаса, потому что боялась опоздать. Сестра хотела поехать со мной, но я отказалась. Это было моё. Не хотела, чтобы она видела меня такой — в костюме, который жал в плечах, с бумагами в папке, с лицом, которое я сама не узнавала в зеркале.
Андрей пришёл со своим адвокатом. Молодой, гладкий, в дорогом пальто. Сам Андрей был в костюме, при галстуке, с выражением оскорблённой невинности на лице. Увидел меня — кивнул, как будто мы были деловыми партнёрами, а не людьми, которые десять лет спали в одной постели.
Я не кивнула в ответ.
В зале было душно. Батареи шпарили, окна не открывались. Судья, женщина лет сорока, говорила быстро и по делу. Адвокат Андрея начал с того, что Николай был тяжело болен, что принимал сильные обезболивающие, что его психическое состояние вызывало вопросы. Говорил складно, с паузами, как будто читал по написанному.
Потом слово дали мне. Ольга Петровна задавала вопросы, я отвечала. Про то, как Николай сам звонил нотариусу. Про то, как он три месяца назад попросил привезти документы. Про то, что он был в сознании, всё понимал, шутил даже. Про то, что Андрей приезжал раз в неделю на пятнадцать минут и почти сразу уезжал.
— Почему вы не сообщили мужу о визите нотариуса? — спросил адвокат Андрея.
— Потому что Николай попросил не сообщать.
— И вы послушались?
— Я всегда слушала Николая. Он был взрослым человеком.
— Или вы просто хотели получить деньги?
Ольга Петровна встала, возразила. Судья кивнула. Адвокат сел. Андрей смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не злость. Страх. Он боялся. Боялся, что всё рушится, что деньги, которые он уже мысленно потратил, уплывают.
Мне стало почти жаль его. Почти.
Свидетель
Медсестру звали Тамара. Полная, немолодая, с усталым лицом. Она пришла в суд в простом пальто и вязаной шапке, которую не сняла даже в зале. Говорила тихо, но уверенно.
— Я работала с Николаем Андреевичем восемь месяцев, — сказала она. — Елена была там почти каждый день. Я приходила три раза в неделю, а она — всегда. Мыла его, кормила, читала ему. Он её любил. Называл дочкой.
— А сын? — спросила Ольга Петровна.
— Сын приезжал. Редко. Я его видела, может, раз пять за всё время. Он всегда торопился. Спрашивал про завещание. Николай Андреевич после его уходов расстраивался. Один раз даже плакал.
Андрей дёрнулся. Его адвокат что-то зашептал ему на ухо.
— Вы уверены, что Николай Андреевич понимал, что подписывает? — спросила Ольга Петровна.
— Абсолютно. Он сам мне сказал: «Тамара, я всё сделал правильно. Лена заслужила». Это было за неделю до смерти.
В зале стало тихо. Судья что-то записала. Андрей смотрел в стол.
Я сидела и держала руки на коленях, чтобы они не тряслись. Внутри всё сжалось. Я вспомнила тот день, когда Николай сказал мне про завещание. Я тогда отмахнулась, сказала, что это не моё дело. А он посмотрел на меня и ответил: «Лена, это как раз твоё дело. Ты единственная, кто рядом».
Я тогда не поняла. Теперь поняла.
После заседания
Вышли на улицу. Мороз, солнце, снег скрипит под ногами. Андрей догнал меня у выхода.
— Лена, подожди.
Я остановилась. Обернулась. Он стоял, засунув руки в карманы, и выглядел растерянным. Таким я его не видела никогда. Даже когда умер Николай, он не выглядел так.
— Давай поговорим, — сказал он.
— О чём?
— Обо всём. Без адвокатов. Просто ты и я.
— Андрей, ты выкинул меня из дома. В дождь. С чужим чеком под ногами. О чём нам говорить?
— Я погорячился.
— Ты погорячился? Ты сказал, что я лишний багаж. Что от меня пахнет старьём.
Он поморщился, как будто ему было неприятно это слышать. Как будто это я сказала, а не он.
— Я был не в себе. Отец умер, всё навалилось…
— Не надо. Не надо сейчас про «навалилось». Ты три года ждал его смерти. Ты считал дни. Я видела, как ты смотрел на часы, когда мы сидели у его постели.
Он молчал. Потом сказал тихо:
— Я не хочу судиться. Давай договоримся. Ты берёшь дом, я беру остальное. Пятьдесят на пятьдесят. Так будет честно.
— Честно? Ты выкинул меня на улицу, а теперь предлагаешь пятьдесят на пятьдесят?
— Лена, я твой муж.
— Уже нет. Ты сам подал на развод. Забыл?
Он замолчал. Стоял и смотрел на меня, и я видела, как в нём что-то ломается. Не совесть. Просто расчёт. Он понял, что не получится.
— Значит, суд, — сказал он.
— Значит, суд.
Я развернулась и пошла к автобусной остановке. Спиной чувствовала его взгляд, но не обернулась. Дома сестра ждала с чаем и пирогом, который она пекла весь вечер. Я вошла, сняла пальто, села на кухне. Она посмотрела на меня и ничего не спросила. Просто налила чай.
— Ну что? — всё-таки спросила она через минуту.
— Тамара выступила. Всё хорошо.
— Андрей?
— Предлагал пятьдесят на пятьдесят.
— А ты?
— Отказалась.
Сестра улыбнулась. Впервые за всё это время — по-настоящему.
— Ну и правильно, — сказала она. — Пусть теперь попотеет.
Я откусила пирог. С яблоками, с корицей. Вкусно. Правда вкусно. Я и забыла, что еда может быть вкусной.
За окном шёл снег. Завтра должно было быть ещё одно заседание. Но я почему-то не боялась. Впервые за долгое время — не боялась.
Продолжение следует…
