Что было дальше
Я сидела на краю кровати в гостинице, смотрела на спящую Майю и не могла уснуть. В голове крутились цифры, строки из документов, голос отца: «Ты опять её спасаешь». За окном светились огни ночного города, где-то внизу проехала машина, и свет фар на секунду скользнул по потолку.
Я открыла ноутбук снова.
Траст бабушка оформила, когда Майе было двенадцать. За год до своей смерти. Я тогда ещё училась в универе, жила в общаге, приезжала на выходные. Помню, бабушка всё время повторяла: «Юля, присматривай за сестрой. Она сильная, но её сломать легко». Я тогда не понимала, о чём она. Думала — про здоровье. Про то, что Майе тяжело ходить, что ей нужна помощь. А оказалось — про другое.
В трасте было прописано всё. Дом — в пожизненное пользование Майи. Никаких продаж, никаких залогов, никаких «переоформлений». На содержание выделялся отдельный счёт, и я, как единственный доверенный управляющий, имела доступ к отчётам. Родители были лишь временными опекунами. До тех пор, пока Майя не достигнет двадцати двух лет.
Двадцать два ей исполнилось в прошлом месяце.
Я потёрла глаза. Половина третьего ночи. На кухне гостиничного номера капал кран — мерно, с паузами, как метроном. Я встала, закрутила его и налила себе воды. В стакане отразился свет от экрана.
Значит, родители знали. Или не знали? Если знали — почему ничего не сделали? Если не знали — как они вообще собирались жить дальше? Дом-то не их. И никогда не был их.
Я вернулась к документам. Листала вниз. Пункт о медицинском обслуживании. Пункт об образовании. Пункт о том, что любой опекун, не обеспечивший надлежащий уход, лишается права управления имуществом траста. Автоматически. Без суда. Бабушка всё продумала.
Утром Майя проснулась раньше меня. Я услышала, как скрипнула коляска — она подъехала к окну и сидела, глядя на улицу. Волосы у неё были спутаны, на щеке — след от подушки. Она обернулась, когда я села на кровати.
— Ты не спала?
— Немного поспала.
Она кивнула и снова уставилась в окно. Потом тихо сказала:
— Я думала, ты правда перестала помогать. Они так уверенно говорили. Каждый раз, когда я спрашивала про physio, мама говорила: «Юля устала от твоих проблем. Она молодая, ей свою жизнь строить». Я перестала спрашивать.
Я подошла и села рядом на пуф. В номере пахло хлоркой и растворимым кофе — я вчера вечером заварила себе пакетик и забыла выбросить.
— Я звонила. Каждый месяц. Ты не брала трубку.
— Мне не давали. Говорили, что телефон сломался. Или что я занята. А потом я перестала хотеть брать. Думала, ты тоже считаешь меня обузой.
Я взяла её за руку. Ладонь холодная, пальцы тонкие. На запястье всё ещё был тот самый браслет из синих бусин — выцветший, с одной треснувшей бусиной.
— Прости.
— Ты не виновата.
— Всё равно прости.
Мы помолчали. Где-то в коридоре хлопнула дверь, кто-то прошёл мимо, таща чемодан на колёсиках. Майя вздохнула и сказала:
— Что теперь?
Я не знала. Честно. У меня был доступ к трасту, но не было ни малейшего представления, как всё это работает юридически. Я закончила экономический, а не юридический. Всё, что я понимала — дом не принадлежит родителям. А значит, они не могут нас выгнать. Но и мы не могли просто так взять и переехать туда — там же были все вещи, там жили родители.
Телефон завибрировал. Мама.
Я сбросила.
Она перезвонила. Я снова сбросила.
Пришло сообщение: «Юля, давай поговорим. Мы волнуемся. Майя не принимала лекарства. Она пропустит physio. Ты понимаешь, что навредишь ей?»
Я прочитала вслух. Майя усмехнулась — коротко, без радости.
— Лекарства. Они мне давали только обезболивающее. От головной боли. И говорили, что это от всего.
— А physio?
— Два раза за всё лето. Приходил мужчина, но папа сказал, что он дорогой и толку мало. Больше не звали.
Я набрала сообщение в ответ: «Майя в порядке. Лекарства куплю сама. Не звоните».
Отправила. Руки немного тряслись.
Мы вышли из гостиницы около десяти. Я толкала коляску по пандусу — в этом отеле был нормальный пандус, не то что в родительском доме, где отец год назад «забыл» заказать установку. Майя щурилась от солнца. На ней была моя старая толстовка — я дала ей ночью, потому что в номере было прохладно. Рукава длинные, она подворачивала их.
— Куда мы?
— Сначала в аптеку. Потом в кафе. Потом я позвоню юристу.
— У тебя есть юрист?
— Нет. Но у бабушки был. Надо найти его контакты в трастовых документах.
Майя кивнула. Она молчала всю дорогу до аптеки, но не так, как раньше — не зажато. Просто молчала. Смотрела по сторонам. На витрины, на людей, на голубей у урны. Как будто заново училась видеть улицу.
В аптеке я купила всё, что нужно: обезболивающее, витамины, мазь для рук — кожа на ладонях Майи всё ещё была красной от отбеливателя. Фармацевт посмотрела на нас, но ничего не сказала. Я расплатилась картой и заметила, что на счету осталось не так много. Родительские отчёты я, конечно, больше не увижу, но и своих денег на всё не хватит.
В кафе мы сели у окна. Майя заказала капучино и круассан. Я — просто кофе. Она отломила кусочек круассана, посмотрела на меня и сказала:
— Я хочу учиться. Я не хочу просто сидеть в доме и ждать, пока кто-то решит, что со мной делать.
— Я знаю.
— Ты поможешь?
— Помогу.
Она откусила круассан и улыбнулась — впервые за это утро. Улыбка у неё была как у бабушки. Такая же — чуть кривая, но настоящая.
Я достала телефон и начала искать в почте контакты нотариуса, который вёл дела бабушки. Нашла в старых письмах, в папке «Архив». Позвонила. Гудки шли долго, я уже почти сбросила, но на другом конце ответили.
— Алло?
— Здравствуйте. Меня зовут Юлия. Я внучка Евгении Соколовой. Мне нужна помощь по трастовому делу.
Пауза.
— Евгения Соколова… Да, помню. Это которая дом в пригороде оформляла?
— Да.
— Слушаю вас.
Я вышла из-за стола и отошла к окну. Майя осталась сидеть, держа кружку обеими руками — грела ладони. За окном проехал автобус, обрызгав тротуар.
— Ситуация такая, — начала я. — Родители моей сестры — временные опекуны. Но они не обеспечивали уход. Совсем. Сестра фактически была прислугой. Я забрала её вчера. В трасте есть пункт о лишении прав управления при ненадлежащем уходе.
— Есть, — подтвердил нотариус. — Я помню этот пункт. Ваша бабушка была очень предусмотрительной женщиной.
— Что мне делать?
— Для начала — зафиксировать текущее состояние сестры. Медицинское освидетельствование. Фотографии. Потом — заявление в опеку. Я могу подготовить бумаги. Но вам нужно понимать: родители могут пойти на всё. Дом — лакомый кусок. Они годами там жили и, скорее всего, считают его своим.
— Они не смогут его продать?
— Нет. Траст запрещает. Но они могут попытаться оспорить опекунство. Или выставить вас с сестрой как неблагополучных родственников, которые вмешиваются в «нормальную» жизнь. Всякое бывает.
Я посмотрела на Майю. Она ела круассан, отщипывая маленькие кусочки и складывая их на край тарелки. Спокойная. Как будто всё это её не касалось. Но я знала — касалось. Просто она устала бояться.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте встретимся. Сегодня можно?
— Приезжайте в офис к трём. Адрес скину.
Я вернулась за стол. Майя посмотрела на меня вопросительно.
— Ну?
— В три часа едем к нотариусу. Бабушкиному.
Она кивнула и отправила в рот последний кусочек круассана.
— Знаешь, — сказала она, — я думала, что хуже уже не будет. А вчера, когда ты приехала… Я сначала испугалась. Думала, ты тоже пришла меня воспитывать. А потом ты пододвинула коляску. И я поняла — нет. Ты не такая.
— Я не такая, — согласилась я. — Но я тоже не знаю, что делаю. Просто иду и делаю.
— Нормально, — сказала Майя. — Я тоже.
Мы допили кофе. Я помогла ей выехать из кафе — дверь была узкая, пришлось придержать её, пока Майя проезжала. На улице потеплело, лужи подсохли. Пахло весной — мокрым асфальтом и чем-то сладким из кондитерской рядом.
Я толкала коляску по тротуару и думала о том, что где-то там, в родительском доме, сейчас, наверное, идёт подготовка к «семейному совету». Отец, скорее всего, уже звонит своему адвокату. Мама — пьёт валерьянку на кухне, где Майя ещё вчера оттирала пол.
Но это было неважно. Важно было то, что мы ехали в офис нотариуса. И у нас был план.
Нотариус
Офис нотариуса находился в старом здании на улице Ленина. Дверь тяжёлая, деревянная, с латунной табличкой. Я толкнула её плечом, вкатила Майю внутрь. В коридоре пахло пылью и кофе. Секретарша — женщина лет пятидесяти в очках на цепочке — подняла голову и спросила:
— Вы к Игорю Борисовичу?
— Да. Юлия Соколова.
— Проходите, он ждёт.
Кабинет был маленький, заставленный книжными шкафами. На подоконнике стоял фикус с пожелтевшими листьями. Игорь Борисович — полный мужчина в помятом пиджаке — поднялся из-за стола и пожал мне руку. Майе он кивнул и указал на место у стола, где было достаточно пространства для коляски.
— Значит, Евгения Соколова, — сказал он, садясь обратно. — Хорошая была женщина. Царствие небесное.
Он перекрестился. Я не стала. Майя тоже.
— Я помню это дело, — продолжил нотариус. — Ваша бабушка приходила ко мне за полгода до смерти. Всё продумала. До последней запятой. Редко так бывает. Обычно люди тянут до последнего, а потом родственники друг друга по судам таскают.
Он открыл папку на столе. Толстую. С закладками.
— Значит, так. Дом — в трасте. Бенефициар — Майя. Управляющий — вы, Юлия. Родители — временные опекуны. Срок опеки истёк в прошлом месяце, когда Майе исполнилось двадцать два. Автоматически. Они должны были передать управление вам. Не передали.
— А если они не знали? — спросила я.
— Знали, — сказал нотариус. — Я отправлял им уведомление. Заказным письмом. С уведомлением о вручении. Вот копия. — Он вытащил из папки бумагу с отметкой почты. — Получено. Подпись — Андрей Соколов.
Майя тихо сказала:
— Он не говорил.
— Не говорил, — согласился нотариус. — Это уже вопрос к нему. Но факт остаётся фактом. С этого момента они не имеют права распоряжаться имуществом траста. Никак. Ни продавать, ни закладывать, ни сдавать. И уж тем более — заставлять бенефициара отрабатывать еду.
Он посмотрел на Майю. Потом на меня.
— Медицинское освидетельствование сделали?
— Нет ещё. Сегодня поедем.
— Сделайте. Чем быстрее, тем лучше. Зафиксируйте всё. Руки, состояние, вес. Всё. Это будет основанием для заявления в опеку. Я подготовлю бумаги к завтрашнему утру. Но вам нужно понимать — родители могут попытаться сыграть на том, что вы «украли» сестру.
— Я не крала. Она сама поехала.
— Я знаю. Но они могут сказать, что вы увезли её против воли. Что она недееспособна. Что вы манипулируете.
Майя фыркнула.
— Я не недееспособна. Я два курса универа закончила. Заочно. Пока они думали, что я «отдыхаю».
Нотариус поднял брови.
— Вот как. Это хорошо. Это очень хорошо. Значит, есть документы об образовании?
— Есть. В электронном виде. Я сохраняла всё на флешку. Они не знали.
Я посмотрела на сестру. Она сидела прямо, руки на колёсах коляски. Спокойная. Собранная. Не та испуганная девочка, которая вчера оттирала пол.
— Почему ты не сказала мне? — спросила я.
— А ты бы поверила? Ты была в другом городе. Я думала, ты занята. Своей жизнью.
— Я бы приехала.
— Теперь я знаю.
Нотариус кашлянул.
— Ладно. Лирику в сторону. Вот список того, что нужно сделать. — Он протянул мне лист бумаги. — Медосмотр. Заявление в опеку. Копии документов об образовании Майи. Выписка по счёту траста — я запрошу сам. И ещё: вам нужно где-то жить. Дом — в трасте, но там сейчас родители. Вы не можете их просто выставить. Это уже через суд.
— А мы можем туда вернуться?
— Можете. Вы — управляющий. У вас есть право доступа. Но я бы не советовал. Конфликт. Лучше снять жильё на первое время. Деньги со счёта траста можете использовать на проживание бенефициара. Это законно.
Я кивнула. В голове уже крутился список: аптека, медосмотр, опека, жильё. И где-то между всем этим — работа, которую я, вообще-то, не взяла на удалёнку. Надо было позвонить начальнику.
Мы вышли из офиса в начале пятого. Солнце уже клонилось к крышам. Майя молчала, пока я толкала коляску к автобусной остановке. Потом сказала:
— Я не знала про письмо. Что он получил.
— Я тоже не знала.
— Он всё это время знал, что дом не его. И всё равно… — Она не договорила.
— Да.
Мы стояли на остановке. Мимо проехала маршрутка, обдав нас выхлопом. Я закашлялась. Майя отвернулась.
— Я хочу туда вернуться, — сказала она вдруг.
— Куда?
— В дом. Забрать свои вещи. И бабушкины фотографии. Они в шкафу в гостиной. Мама хотела их выбросить, но я спрятала.
— Хорошо. Поедем. Но не сегодня. Завтра. С нотариусом или с полицией.
— С полицией?
— На всякий случай. Чтобы не было «она украла».
Майя кивнула. Подошёл автобус. Я помогла ей заехать — водитель опустил пандус, но смотрел недовольно, поглядывая на часы. Мы сели у окна. Майя прижалась лбом к стеклу. За окном проплывали дома, магазины, люди с пакетами.
— Юля.
— М?
— Спасибо.
— Не за что.
— Нет, серьёзно. Я думала, что всё. Что так и будет. Полы, ведро, «отрабатывай». А ты приехала.
Я ничего не сказала. Просто взяла её за руку. Ладонь уже была теплее, чем утром.
Вечером мы сидели в номере. Я заказала пиццу — Майя ела с аппетитом, впервые за долгое время, как она сказала. Я позвонила начальнику, объяснила, что беру неделю за свой счёт. Он поворчал, но согласился.
Потом я открыла ноутбук и начала искать съёмное жильё. Ничего особенного — однушка с пандусом, недалеко от центра. Нашла пару вариантов. Записала адреса.
Майя смотрела телевизор. Какое-то ток-шоу, где люди кричали друг на друга. Она переключила на мультики. Старые, советские. «Ну, погоди!». Волк гонялся за зайцем, заяц убегал. Майя улыбалась.
Телефон снова завибрировал. На этот раз — не мама. Незнакомый номер. Я взяла.
— Юлия? Здравствуйте. Это Виктор, адвокат вашего отца.
Голос спокойный, деловой. Я вышла в коридор, чтобы Майя не слышала.
— Слушаю.
— Ваш отец просил передать, что они готовы обсудить ситуацию. Мирно. Без судов и опеки. Он предлагает встретиться завтра. В доме. В три часа.
— Зачем?
— Обсудить условия. Как вы понимаете, дом — это сложный вопрос. Они там живут много лет. У них есть… вложения. Ремонт, мебель. Они готовы договориться.
— О чём договариваться?
— О компенсации. Они готовы съехать. Но не бесплатно.
Я прислонилась к стене. В коридоре гостиницы пахло стиральным порошком. Где-то работала стиральная машина — мерно, с паузами.
— Я подумаю, — сказала я.
— До завтра, Юлия.
Он положил трубку. Я постояла ещё немного, глядя на телефон. Потом вернулась в номер.
Майя спала. Мультики всё ещё шли — волк упал с лестницы, заяц убежал. Я выключила телевизор, укрыла сестру одеялом. Она что-то пробормотала во сне, но не проснулась.
Я села на кровать, открыла ноутбук. Нашла в почте письмо от нотариуса. Он прислал копию уведомления, которое отец получил три месяца назад. Я перечитала его дважды. Потом закрыла ноутбук и легла.
Завтра будет разговор. В доме. С родителями.
Я не знала, что они скажут. Но знала одно: мы больше не будем оттирать полы.
