Наталья уходила
Я выскочил из могилы, чуть не упал на ограду. Руки были в земле, в какой-то глине, пальцы не гнулись. А Наталья уже почти дошла до ворот. Не бежала, нет. Шла быстро, ровно, как человек, который точно знает, куда идёт. Это меня и зацепило. Если бы она побежала, я бы, может, и не так всё воспринял. А она именно уходила.
— Наталья! Стой!
Она не обернулась. Я догнал её у чёрного внедорожника. Схватил за рукав. Она дёрнулась.
— Ты куда?
— Вызвать врачей. У меня телефон в машине.
— Я уже вызвал. Сто раз. Почему ты уходишь?
— Саша, пусти. Мне плохо.
— Тебе плохо? Марина дышит. А ты сбежала.
— Я не сбежала. Я не могу это видеть. Понимаешь? Не могу.
Она смотрела куда-то мне за плечо. Не в глаза. Губы у неё были синие, как будто она сама на морозе стояла час. Изо рта шёл пар. Я держал её рукав и чувствовал, как под тканью дрожит рука.
— Ты знала? — спросил я.
— Что знала?
— Что она жива.
— Ты с ума сошёл. Мне Левченко сказал. Он врач. Он сказал, что она умерла. Я только помогала. Ты сам меня просил.
— Я тебя не просил устраивать похороны за один день.
— Просил. Точнее, не просил. Ты сидел у себя в кабинете и смотрел в стену. А твоя мать сказала: надо всё делать быстро.
— Мать?
— Да. Галина Ивановна. Она мне позвонила. Сказала, что в морге всё подписали. Что тянуть нельзя. Что ты не в себе. Я приехала и всё организовала. Я, между прочим, ночь не спала.
У неё запищал телефон. Она вытащила его из кармана, глянула на экран и сбросила. Лицо стало ещё бледнее.
— Кто это?
— Работа.
— В воскресенье?
— Саша, отстань. Пожалуйста.
Из-за ворот послышался голос Розы. Она всё ещё стояла там. Охрана не пускала её внутрь, но и прогнать не решалась. Я видел её серую шаль и сумку, которую она прижимала к груди.
— Александр! — крикнула она. — Что с Мариной? Скажите мне!
Я не знал, что сказать. В этот момент во двор въехала скорая. Сирена не орала, только мигалка. Двое медиков выскочили с носилками. Один из них, пожилой, с седыми усами, сразу пошёл к могиле. Я побежал за ним.
Скорая
Марина лежала в гробу. Гроб стоял на земле, крышка откинута. София держала мать за руку и что-то шептала. Мать стояла в стороне, у неё в руках не было чёток. Она их потеряла. Лариса, моя сестра, сидела на корточках и не поднимала головы.
Медик наклонился над Мариной. Проверил зрачки. Нащупал пульс. Послушал. Потом посмотрел на меня.
— Жива. Пульс нитевидный. Дыхание поверхностное. Давление не измеряется. Кто констатировал смерть?
— Врач. Левченко. Из частной клиники.
— Фамилия мне ни о чём не говорит. Где он?
— Не знаю. Он звонил. Сказал, что не пережила приступ.
Медик покачал головой. Он не стал ничего говорить при всех. Только бросил напарнику:
— Адреналин, катетер, грелку. И быстро.
Марину подняли на носилки. София пошла рядом, не отпуская её руку. Я хотел поехать в скорой, но медик сказал:
— Вы на своей. Так быстрее. И полицию вызовите. Прямо сейчас.
— Полицию?
— А вы как думали? Тут не просто обморок. Ей что-то вкололи.
У меня в горле стало сухо. Я обернулся. Наталья стояла у своей машины. Она смотрела на нас. Потом села за руль и уехала. Я даже не успел ничего крикнуть. Только запомнил номер. Вроде, 08. А может, 03. Я потом пожалел, что не сфотографировал.
В больнице
В приёмном покое было светло и пахло хлоркой. София сидела на пластиковом стуле, сжимая телефон. Я ходил из угла в угол. Мать и Лариса приехали через двадцать минут. Мать сразу начала креститься на всё, что висело на стенах. Лариса молчала.
— Ты зачем поднял гроб? — спросила мать.
Я остановился.
— Что?
— Зачем ты его поднял? Надо было засыпать. Люди видели. Теперь разговоров не оберёшься.
— Мама, она дышала.
— Может, показалось.
— Ей вкололи какую-то дрянь. Врач сказал.
Мать поджала губы. Лариса отвернулась к окну. Я смотрел на них и ничего не понимал. Раньше я думал, что знаю свою семью. Ну, как знаю. Мать — властная, сестра — тихая, жена брата — деловая. Обычный набор. А тут вдруг все стали чужими.
Из реанимации вышел врач. Молодой, в очках, с планшетом. Я бросился к нему.
— Как она?
— Стабилизировали. Дыхание ровное, давление подняли. Но она без сознания. Похоже на передозировку седативного. Точнее скажем после анализов.
— Она будет жить?
— Пока рано. Но то, что вы успели — это чудо. Ещё полчаса, и мы бы её не вытащили.
Он ушёл. Я сел на стул рядом с Софией. Она положила голову мне на плечо и заплакала. Тихо, без всхлипов. Я гладил её по волосам и смотрел в белую стену.
Потом в коридор вошёл тот самый пожилой медик. Он уже переоделся в куртку. Увидел меня, подошёл.
— Слушай, я тебе вот что скажу. Не знаю, кто там у вас что мутит, но это не первый раз, когда я такое вижу. Точнее, первый. Но жизнь всякое показывала. У меня была встреча с медведем в лесу. Я тогда думал, всё, конец. Но выжил. Выживание в лесу — штука такая, не для слабых. И преданность животных видел. Собака меня тогда не бросила, хотя могла. Это реальная история из жизни, не выдумка. Но чтобы жена в гробу задышала — такого я ещё не встречал.
Он похлопал меня по плечу и ушёл. Я даже не спросил, как его зовут. Кажется, Григорий. На бейдже было что-то похожее.
Через час приехал полицейский. Молодой, в форме, с блокнотом. Стал спрашивать: кто, что, когда. Я отвечал. Про Наталью. Про мать. Про Левченко. Про Розу, которая стояла за воротами. Полицейский всё записывал. Потом спросил:
— А где эта Роза сейчас?
Я выглянул в окно. На улице был морозный туман. Никого. Я набрал охрану кладбища. Ответили, что женщина ушла. Куда — не сказали. Сумку она забыла. Охрана отдала её Софии. София сидела и держала на коленях старую холщовую сумку. Внутри были письма, фотографии и конверт с бумагами. Я не стал открывать при всех. Только увидел край штампа: «Государственный центр судебной медицины».
Мать подошла и тихо сказала:
— Отдай это мне.
Я посмотрел на неё.
— Зачем?
— Саша, не лезь. Потом поговорим.
— Нет, мама. Сейчас.
Она протянула руку. Я не отдал. София прижала сумку к себе. Мать вздохнула и отошла к окну. Лариса смотрела на нас и молчала. Телефон у меня завибрировал. Номер незнакомый. Я ответил. В трубке был женский голос, очень уставший.
— Александр? Это Роза Мельник. Мне сказали, что Марина в больнице. Я у входа. Вы можете выйти? Мне надо вам кое-что отдать.
Я посмотрел на мать. Она смотрела на меня. Я нажал отбой.
— Я сейчас выйду, — сказал я в трубку, хотя уже отключился.
София подняла голову.
— Папа?
— Сиди здесь. Я быстро.
Я пошёл к выходу. В коридоре пахло хлоркой и чьим-то куревом. За стеклянными дверями стояла женщина в серой шали. В руках у неё был ещё один конверт. Я толкнул дверь и вышел на мороз.
У входа
Я вышел на мороз. Дверь за спиной хлопнула, стекло задрожало. Роза стояла у урны, в руках конверт. Пальцы у неё были красные, без перчаток. Пар изо рта шёл короткими толчками, как будто она только что бежала.
— Вот, — сказала она. — Возьмите. Пока не поздно.
Я не взял. Стоял и смотрел на конверт. Обычный, серый, помятый по углам.
— Что там?
— Копия ДНК. Письма. И флешка. Марина дала мне это месяц назад. Сказала: если что-то случится, отдать вам лично. Не Наталье. Не Галине.
— Почему не матери?
Роза поджала губы. Посмотрела на больничные окна. Где-то на втором этаже горел свет. Там была Марина. Я не знал, в какой палате, но почему-то решил, что свет горит именно у неё.
— Она так сказала. Я не спрашивала. Я вообще мало что спрашивала. Два года мы виделись тайком. Она приезжала ко мне на окраину. Привозила продукты. Иногда просто сидели на кухне и молчали. Я её не воспитывала. Я не имела права лезть.
— Она вам говорила, что болеет?
— Говорила, что устаёт. Что кружится голова. Что врачи ничего не находят. А потом сказала: «Мама, если я умру, не верь, что это сердце».
У меня в горле стало тесно. Я сглотнул. Мороз щипал щёки, а я стоял в одном пиджаке, без шапки. Совсем забыл, что на улице минус.
— Почему вы не пришли раньше? До похорон?
— Я пришла. Мне не открыли. Я звонила. Мне сказали, что Марина умерла и чтобы я не лезла. Голос женский. Я не узнала.
— Наталья?
— Не знаю. Может, она. Может, кто другой. Я в телефонах плохо разбираюсь.
Из дверей вышла мать. Я даже не услышал, как она открыла. Просто почувствовал, как рядом стало холоднее. Она увидела Розу и остановилась. Лицо у неё стало каменное. Я такое видел только один раз, когда отец привёл домой собаку, а мать сказала: «Или я, или она». Собаку мы оставили. Мать ушла на неделю к сестре.
— Ты что здесь делаешь? — спросила мать.
— Здравствуй, Галина, — сказала Роза.
Они смотрели друг на друга. Я переводил взгляд с одной на другую. В голове было пусто.
— Вы знакомы?
Мать вздохнула. Отвернулась. Достала из кармана платок и начала его крутить.
— Это старая история. Не сейчас.
— Сейчас, — сказал я. — Марина в реанимации. Мне сказали, ей вкололи какую-то дрянь. А вы стоите и платок крутите.
— Саша, не повышай голос.
— Я не повышаю. Я спрашиваю. Ты знала, что у неё есть мать?
Мать посмотрела на Розу. Долго. Потом сказала:
— Знала.
— И молчала?
— Так было надо.
— Кому надо?
Она не ответила. Роза протянула мне конверт. Я взял. Бумага была холодная, как всё вокруг.
— Там флешка, — сказала Роза. — Марина сказала, что на ней всё. Я не смотрела. Не умею.
Мать шагнула вперёд.
— Отдай это мне.
— Нет.
— Александр, ты не понимаешь.
— Я много чего не понимаю. Например, почему ты сказала Наталье organise похороны за один день. Почему ты не хотела, чтобы я поднимал гроб. Почему ты сейчас стоишь и требуешь конверт.
Мать замолчала. Губы у неё задрожали. Но не от слёз. От злости.
— Я хотела как лучше.
— Для кого?
Она не ответила. Развернулась и пошла к машине. Лариса осталась в больнице с Софией. Я видел её через стекло. Она сидела на том же стуле и смотрела в телефон. Как будто ничего не происходило.
Конверт
Я сел в свою машину. Завёл, но не поехал. Печка гудела, стекло медленно оттаивало. Я открыл конверт. Внутри были три вещи: сложенная вчетверо бумага с печатью, старая фотография и маленькая чёрная флешка.
На фото была молодая женщина. Роза. Лет двадцати пяти. Рядом с ней стояла девочка лет пяти. Марина. Я узнал её по глазам. Такие же, как сейчас. Только тогда они были весёлые. На обороте синей ручкой было написано: «Мариночке от мамы. 1999 год».
Бумага с печатью оказалась копией теста ДНК. Я не стал вчитываться. Увидел цифры, проценты, подпись врача. Внизу стояла дата — два года назад.
Флешка была обычная, дешёвая. Я повертел её в руках. В машине не было ноутбука. Я не знал, что на ней. Может, документы. Может, видео. Может, ничего.
Телефон завибрировал. На экране был номер Натальи. Я смотрел на него секунд десять. Потом ответил.
— Саша? — Голос у неё был спокойный. Слишком спокойный. — Ты где?
— В машине.
— Как Марина?
— Жива. Пока.
Пауза. Я слышал, как она дышит. Ровно, глубоко. Как человек, который умеет держать себя в руках.
— Это хорошо, — сказала она. — Я не знала, что так выйдет.
— Что именно?
— Всё. Похороны. Я просто помогала. Ты сам знаешь, у меня работа, закупки, поставщики. Я привыкла всё делать быстро.
— Наталья, ты уехала.
— Мне стало плохо. Я не могу видеть такое. Я же не железная.
— Ты сказала, что вызовешь врачей.
— Я забыла. Прости.
Она врала. Я это слышал. Но не мог понять, в чём именно. Может, она просто испугалась. Может, у неё были свои причины. А может, она знала больше, чем говорила.
— Ты знала Розу? — спросил я.
— Кого?
— Женщину, которая приходила на кладбище. Мать Марины.
— Впервые слышу. Саша, ты сейчас не в себе. Тебе надо поспать.
— Я не могу спать.
— Приезжай ко мне. Я заварю чай. Поговорим.
Я посмотрел на флешку. Она лежала на пассажирском сиденье, рядом с фотографией.
— Позже, — сказал я и нажал отбой.
Код
Я поехал в офис. Было воскресенье, но у меня был ключ. Охрана на входе удивилась, но пропустила. Я поднялся на третий этаж. В кабинете пахло бумагой и кофе. На столе стояла кружка с недопитым чаем. Я не помнил, когда его пил. Наверное, в пятницу.
Включил ноутбук. Вставил флешку. На ней был один файл. Текстовый документ. Я открыл его.
Первая строчка: «Если ты это читаешь, значит, я не успела».
Я откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо. Только холодильник гудел в углу. Я прочитал ещё несколько строк. Потом закрыл глаза. Потом открыл снова.
В документе был список. Даты, суммы, названия лекарств. И одна фамилия, которая повторялась чаще всего: Левченко.
Внизу было приписано: «Сейф в офисе. Код — день нашей свадьбы. Там всё».
Я посмотрел на сейф. Он стоял в углу, за шкафом. Серый, тяжёлый, с кодовым замком. Я его почти не открывал. Там лежали старые договоры и печати.
Я подошёл. Набрал код. Замок щёлкнул.
Внутри, поверх бумаг, лежал чёрный пакет. Я вытащил его. В пакете была коробка из-под телефона. В коробке — ещё одна флешка. И записка, написанная рукой Марины: «Саша, не показывай это матери. И Наталье. Сначала посмотри сам».
Я сел на пол. Прямо там, в кабинете, на холодном ламинате. В руках у меня была коробка. В голове — пустота. За окном было тёмно. Где-то внизу проехала машина, свет фар скользнул по потолку.
Телефон снова завибрировал. София. Я ответил.
— Папа, мама открыла глаза.
Я вскочил. Коробка упала. Флешка выкатилась на пол.
— Что? Она говорит?
— Нет. Только смотрит. Врач сказал, это хороший знак.
— Я еду.
Я поднял флешку, сунул в карман. Коробку бросил в сейф. Закрыл. Набрал код. Побежал к двери.
В коридоре было темно. Только аварийная лампа горела у лифта. Я нажал кнопку. Ждал. Двери открылись.
Внутри стояла Наталья.
— Саша, — сказала она. — Я знала, что ты здесь.
