Часа через два после того, как я отдала ключ, у ворот остановился грузовик. Двое парней в фирменных футболках отцовской компании — я их даже не знала, никогда раньше не видела — начали выносить вещи Андрея на газон. Аккуратно так, ничего не ломали. Но вынесли всё: его одежду из шкафа, ботинки, тренажёр из подвала, даже дурацкую картину с оленями, которую его мать повесила в гостиной и которую я терпеть не могла.
Я стояла на крыльце и смотрела. Был тёплый сентябрьский день, ветер чуть шевелил занавески в открытых окнах. Последний раз в этом доме.
Мой телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Погода супер, море тёплое. Не забудь полить цветы на террасе, мама переживает за свои горшки».
Я прочитала два раза. Просто чтобы убедиться, что ничего не изменилось.
Потом выключила телефон.
Переезд
Отец прислал машину к трём часам. Я собрала свои вещи — два чемодана, сумка с документами, ноутбук. Всё, что накопилось за три года жизни в этом доме. Меньше, чем у Андрея, если честно. У него одних костюмов было на полстены.
Перед тем как сесть в машину, я оглянулась. Дом стоял пустой, вымытый, с задвинутыми шторами. На газоне кучей лежали вещи Андрея. Соседка напротив уже выглядывала из-за забора — наверно, потом будет всем рассказывать.
— Поехали, — сказала я водителю.
Он кивнул и тронулся.
Мы ехали минут сорок. Я смотрела в окно на знакомые дороги, на кафе, где Андрей как-то раз при всех отодвинул мою тарелку и сказал: «Тебе пока не стоит, поправишься после родов — тогда поедим нормально». Я тогда ничего не ответила. Просто сидела с пустым местом перед собой.
Сейчас я проезжала мимо этого кафе и даже не вздрогнула.
У отца
Дом отца — обычный загородный, ничего особенного. Два этажа, сад, собака. Лабрадор по кличке Марс, которого отец подобрал щенком на трассе три года назад. Марс встретил меня у двери, ткнулся носом в колени, завилял хвостом так, что задняя часть тела виляла вместе с хвостом. Я присела, обняла его за шею и просидела так, наверное, минуту. Может, полторы.
— Ну всё, хватит, — сказал отец из глубины дома. — Он и так уже решил, что ты приехала навсегда.
Я поднялась, вытерла лицо — нет, не плакала, просто глаза защипало от ветра.
— Комната наверху готова, — продолжил отец тем же деловым тоном. — Детскую я не обустраивал, времени не было. Но завтра пришлю людей, сделаем.
— Пап, не надо торопиться.
— Надо. У тебя ещё два месяца. Люди всё сделают за неделю.
Он стоял в дверном проёме кухни, в своей обычной клетчатой рубашке, с кружкой чая. Чай уже остыл, я видела — он просто держал её, чтобы занять руки. Он волновался. Но не спрашивал. Никогда не спрашивал, если я сама не начинала.
Я прошла мимо него на кухню, села за стол. Марс лёг у ног и положил голову мне на ботинок.
— Ты голодная? — спросил отец.
— Нет.
— Врёшь.
— Ну… может, чуть-чуть.
Он достал из холодильника суп, который, судя по всему, варил сам — морковка кривыми кусками, картошка разваренная. Суп был невкусный. Я съела две тарелки.
Тишина
Первые два дня я почти не выходила из комнаты. Спала. Просто спала — так, как не спала, наверное, последний год. В доме Андрея сон превратился в тонкую корку: заснёшь — и тут же что-то разбудит. То шаги свекрови в коридоре в шесть утра, то Андрей включит телевизор на полную громкость, то телефон зазвонит — его мать обожала звонить в семь.
У отца было тихо. Он уходил в кабинет рано, работал до обеда, потом выходил в сад. Марс бегал по двору. Иногда проезжала машина за забором — и всё.
На третий день отец зашёл ко мне без стука — он вообще не стучал, это его дом — и сел на край кровати.
— Сделка закрыта, — сказал он. — Деньги на счёт компании. Дом продан. Покупатель — семья из Ростова, въезжают через две недели.
Я кивала. Чувствовала… не радость. Что-то другое. Как будто кто-то снял с плеч рюкзак, который ты так долго несла, что уже забыла, что у тебя болит спина.
— Андрей звонил? — спросил отец.
— Не знаю. Телефон выключен.
Он помолчал.
— Может, включишь. Не сейчас, но скоро. Лучше он услышит это от тебя, чем от риелтора.
— От риелтора, — повторила я, и почему-то мне стало смешно. По-настоящему смешно, в голос. Смеялась, а Марс на меня смотрел с таким лицом, как будто я наконец-то начала приходить в норму.
Звонок
На четвёртый день я включила телефон.
Сорок три непрочитанных сообщения. Семь пропущенных от Андрея. Четыре от его матери — все начинались со слов «ты где» и «немедленно».
Я не стала читать. Просто набрала Андрея.
Он ответил после первого гудка. Было слышно, что вокруг шум — ресторан, музыка, голоса.
— Лиза! Наконец-то. Ты почему не отвечаешь? Мама звонила тебе сто раз. Мы тут все переживаем, ты хоть…
— Андрей.
— …представляешь, мы сегодня на яхте катались, мама просто в восторге, фотки скину, ты…
— Андрей, заткнись на секунду.
Он замолчал. Не потому что послушался — просто удивился. Я никогда так не разговаривала. За три года брака — ни разу.
— Дом продан, — сказала я.
Тишина. Потом он засмеялся — нервно, коротко.
— Что? Какой дом?
— Наш. Твой. Тот, в котором ты меня оставил убирать полы. Он продан.
— Лиза, ты что несёшь? Ты беременная, может, тебе стоит полежать, вызвать…
— Это не шутка. Сделка закрыта позавчера. Покупатель за наличный расчёт. Документы оформлены. Твои вещи на газоне. Забрать можешь через агентство, я оставила контакты на столе… хотя нет, стола уже нет, стол тоже продан.
Долгая пауза. Музыка на его фоне стихла — наверно, он вышел из ресторана.
— Это… это мой дом. Ты не могла…
— Это дом принадлежит холдинговой компании моего отца. Ты никогда не смотрел документы. Тебе хватало того, что ты стоял у ворот и чувствовал себя хозяином.
— Лиза…
— У меня больше нет времени. Я решила уехать. Родителей ты знаешь, адрес — не скажу. Если будешь нужен как отец — найдёшь способ. Через юристов.
— Подожди, Лиза, стой, не клади…
Я положила трубку.
Руки не дрожали. Я этого ожидала — не от себя, от него. Что он не спросит «как ты», не спросит про ребёнка. Что первым делом начнёт говорить про дом.
Марс поднял голову с пола, посмотрел на меня.
— Всё нормально, — сказала я ему. — Всё нормально.
Он встал, подошёл, ткнулся лбом в колени. Я почесала ему за ухом, и он закрыл глаза.
За окном садилось солнце. Отец где-то внизу звенел посудой — мыл свою очередную кривую картошку, наверно.
Телефон завибрировал снова. Я перевернула его экраном вниз и оставила на тумбочке.
Ночью
Телефон вибрировал всю ночь.
Не постоянно — а так, волной. Затихнет на полчаса, потом снова. Я не смотрела, но свечение экрана металось по потолку тумбочки, и Марс каждый раз поднимал голову с пола. Я просто говорила: «Лежи». Он ложился, но уши держал навострёнными.
Где-то к трём часам я всё-таки не выдержала, взяла телефон. Двадцать восемь пропущенных от Андрея. Три от его матери. Одно сообщение от незнакомого номера: «Лиза, это Виктория, сестра Андрея. Пожалуйста, перезвони, я не знаю, что происходит, он мне звонит и кричит, что ты продала дом. Это правда?»
Викторию я знала. Видела раза четыре за весь брак. Тихая женщина, старше Андрея лет на семь, жила в Воронеже, приезжала на праздники. Каждый раз при виде меня делала такое лицо, будто хотела что-то сказать, но не решалась. Один раз, когда свекровь ушла на кухню, Виктория шепнула: «Ты не обязана всё это терпеть». Я тогда кивнула и промолчала. Что ответишь, когда сама ещё не готова?
Я набрала ей ответ: «Да, правда. Договор купли-продажи оформлен. Андрею лучше обратиться к юристу. Извини, больше ничем не могу помочь, у меня сейчас нет сил на длинные объяснения».
Отправила. Положила телефон обратно. Экраном вниз.
Марс вздохнул во сне. Просто вот так, по-собачьи, всем телом. Я лежала и слушала, как за стенкой отец ходит туда-сюда по кабинету. Он не спал тоже. Но не приходил и не спрашивал. Это у нас семейное, наверно — не лезть, пока не попросят.
Утро
Проснулась в восемь. Солнце било в окно, занавескиFather поставил новые, плотные, но одну повесил криво, и со щелью. Я так и не сказала ему. Привыкла за три года — если что-то не так, терпи, не замечай, сделай вид, что всё нормально. Тут это не работало. Отец бы просто сказал: «А, ну давай переставлю», и переставил бы.
Я спустилась вниз. Отец сидел на веранде с газетой. Бумажной. Он единственный человек моего знакомства, который ещё читает бумажные газеты.
— Суп сегодня не варю, — сказал он, не поднимая головы. — Вчера заметил, ты не особо рада была. Приехал повар, будет к обеду.
— Пап, ты нанял повара?
— Не нанимал. Он сам приехал. Это Женя, сын моего партнёра, учится в кулинарном. Будет готовить, заодно практику. Не хочешь — не ешь.
Марс выскочил из дома, понёсся по газону за белкой. Белка уже сидела на заборе и смотрела на него сверху вниз с таким выражением, как будто каждый день одно и то же, а он всё ещё не понял.
— Пап, — сказала я.
— М?
— Спасибо.
Он перевернул страницу газеты.
— За что?
Ну вот такой он. Я не стала спорить, просто села рядом и откусила яблоко с тарелки, которая стояла на столе. Кислое. Отец всегда покупал кислые яблоки. Говорил, что сладкие — это для детей, а взрослый человек должен чувствовать вкус.
Виктория
Виктория позвонила в одиннадцать.
Я сидела в саду, ноги на скамейке, Марс рядом, голова на моих коленях. Жара начиналась нешуточная — сентябрь выдался странный, летом пахло, а не осенью.
— Лиза, можно с тобой поговорить? Я не за Андрея, не за маму. Просто…
— Давай.
— Я приеду. Можно? Я в Белгороде, у подруги, по работе. Могу через час быть.
Я посмотрела на отца. Он стоял в дверях, держал кружку с остывшим чаем — опять остыл, вечно он так.
— Кто? — спросил он одними губами.
— Виктория, сестра Андрея.
Он подумал секунду.
— Сама решай. Если хочешь — приму. Если нет — скажу, что тебя нет.
— Пусть приезжает.
Отец кивнул и ушёл в дом. Марс проводил его взглядом, но остался со мной.
Виктория приехала на такси. Вышла — худая, в простом сером платье, без макияжа. Совсем не похожа на свою мать. Я даже на секунду засомневалась — та ли это женщина, что наряжалась в шёлк на каждый семейный ужин и цокала языком на мой наряд?
Мы сели в саду. Я принесла чай. Виктория обхватила кружку двумя руками, хотя на улице было двадцать пять градусов.
— Он мне звонил три раза ночью, — сказала она. — Кричал. Потом плакал. Потом снова кричал. Мама не в курсе, он ей пока не сказал. Боится.
— Чего боится?
— Что мама узнает, что он «упустил» дом. Ты не знаешь, но она выбирала этот дом. Три месяца ездила по объектам, торговалась, кричала на риелторов. Для неё этот дом — трофей. Не место для жизни, а доказательство, что они… ну, что они дошли до уровня.
Я молчала. Марс перевернулся на спину, чтобы ему почесали живот. Я машинально чесала.
— Я не за ним пришла, — повторила Виктория. — Я… послушай, я хотела сказать это давно. Когда мама назвала тебя служанкой — это был не первый раз, да?
— Нет.
— Я так и думала. — Она отпила чай, скривилась — я, видимо, положила мало сахара. — Я помню, как она поступала с отцом. Мой отец ушёл, когда Андрею было двенадцать. Не потому что не любил — потому что не вынес. Она methodично… как это… она не била, не кричала даже. Она просто каждый день давала понять, что он ничего не стоит. Каждое утро. За завтраком. За ужином. Пока он не сломался.
— И Андрей?
— Андрей — её проект. Она с детства внушала ему, что быть мужчиной — это когда кто-то обслуживает тебя, а ты «позволяешь». Что жена — это функция. Он не злой, Лиза. Он… пустой. Мама заполнила его собой, и там больше ничего не помещается.
Я смотрела, как Марс дрыхнет на моих коленях, свесив язык набок, и думала: вот, преданность животных — это просто. Пёс лежит, дышит, ни разу не спросил, почему я плачу. Не оценил, не осудил, просто рядом. А люди всё усложняют.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила я.
— Потому что ты ушла. И ты правильно сделала. Но Андрей будет давить. Мама будет давить. Они пойдут через юристов, через общих знакомых, может, через соцсети. Ты должна быть готова.
— Я готова.
— Ты уверена?
Я посмотрела на неё.
— Виктория, я стояла на восьмом месяце и смотрела, как мой муж уезжает отдыхать, а его мать называет меня служанкой. И он молчал. Каждый раз молчал. Три года. Выживание в лесу с медведем — и то проще пережить, чем жить с человеком, который каждый день даёт тебе понять, что ты мебель.
Виктория моргнула.
— Встреча с медведем? — переспросила она, и я поняла, что сказала глупость, но тут же махнула рукой.
— Забей. Образ. Имела в виду — проще с диким зверём, чем с человеком, который притворяется домашним.
Она кивнула. Мы посидели ещё минут десять, не разговаривая. Потом Виктория встала, допила чай, оставила кружку на столе.
— Если что… — она помялась, — я на твоей стороне. Если это что-то значит.
— Значит, — сказала я. И это была правда.
