Он замахнулся правой. Коротко, без размаха. Может, думал, что я отшатнусь. Я не отшатнулась.
Шагнула влево. Его кулак прошёл мимо, задел край шкафа. Я подставила предплечье, отвела руку. Второй — ладонью в подбородок. Не сильно. Ровно чтобы он потерял линию.
Андрей мотнул головой. Глаза пустые. Он снова дёрнулся, уже всем корпусом. Я взяла его за локоть, потянула на себя и вбок. Подсела ногой. Он рухнул на пол. Плечом, боком, затылком чуть не врезался в батарею. Кружка с чаем полетела. Осколки по линолеуму. Табуретка сложилась.
На кухне стало тихо. Только чайник шипел.
Он лежал и смотрел на меня снизу. Впервые за два года я видела его настоящим. Не спокойным, не снисходительным. Просто злым. И растерянным.
— Ты… — начал он.
— Лежи.
Сама удивилась, как ровно сказала. Внутри трясло. Руки, наверное, дрожали, но я этого не показывала. Папа говорил: пока опасность не ушла, не давай себе раскисать. Раскиснешь — получишь.
Андрей приподнялся на локте.
— Ты думаешь, это всё? — прошипел он. — Ты хоть понимаешь, с кем связалась?
Я не стала слушать. Схватила телефон с подоконника. Ключи с крючка. Сумку с табуретки. Всё это не глядя, на автомате.
Он попытался встать. Я сделала шаг назад, к двери.
— Ещё раз дёрнешься — будет хуже.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю.
Он усмехнулся. Криво. Губа у него была разбита. Кровь капала на пол. Я не помнила, когда успела. Может, когда он падал.
— Вали, — сказал он. — Всё равно вернёшься.
Я вышла в коридор. Надела кроссовки. Пальцы не слушались. Ключи выпали. Подняла. Открыла дверь. В подъезде пахло сыростью и чьим-то куревом. Я вызвала лифт. Створки закрылись, и только тогда я выдохнула.
В лифте у меня затрясло колени. Я прижалась к стене. На этаже ниже кто-то завёл собаку. Я посмотрела на телефон. Три пропущенных от мамы. Наверное, просто так. Она всегда звонит поздно.
Я набрала отца.
— Пап.
— Олена? Ты чего в такое время?
— Я приеду. Можно?
Он помолчал. Я слышала, как он встал, как скрипнула кровать.
— Ты одна?
— Пока да.
— Приезжай. Я чайник поставлю.
У отца
Родители жили в частном доме за городом. Дорога на такси заняла минут двадцать. Водитель молчал. Я смотрела в окно и считала фонари. На въезде в посёлок была одна работающая лампа, остальные моргали.
Отец открыл калитку. В спортивных штанах, в старой футболке. Он посмотрел на моё лицо, на руки. Ничего не спросил. Только обнял. Крепко. Как в детстве, когда я с велосипеда падала.
— Мама спит?
— Спит. Пойдём на кухню.
На кухне пахло сушками и вчерашним борщом. Я села на табуретку. Отец налил чай. Поставил передо мной. Сам сел напротив. Скрестил руки.
— Рассказывай.
Я рассказала. Про папку. Про Марину. Про фотографии. Про то, как Андрей встал между мной и дверью. Про поднятую руку. Про то, что он теперь на полу, а я здесь.
Отец слушал. Не перебивал. Только желваки ходили.
— Ты его сильно?
— Не знаю. Губа разбита. Может, плечо.
— Голова?
— Вроде нет.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Что не убила. И что ушла. Остальное — ерунда.
Он встал, налил себе чай. За окном начинало светлеть. Я посмотрела на часы. Пять утра. Чай остыл. Я даже не помнила, когда пила.
Григорий
Утром отец позвонил своему другу. Григорий Ильич, бывший участковый, потом охотовед. Жил через две улицы. Пришёл к восьми. Большой, седой, в куртке с капюшоном. В руках пакет с батоном и молоком.
— Ну, — сказал он с порога. — Где тут у вас военные действия?
Отец кивнул на меня. Григорий посмотрел. Без жалости, без ахов. Просто посмотрел.
— Синяк будет, — сказал он. — Но не от него. От двери, что ли?
— От шкафа, — сказала я.
— Бывает.
Он сел, налил себе чай. Достал из кармана конфету. Развернул. Закинул в рот.
— Я тебе вот что скажу, Олена. Это была реальная история из жизни, не байка из интернета. У меня был пёс, Рекс. Овчарка. Мы с ним по тайге ходили. И однажды у нас была встреча с медведем. Мать его, до сих пор вспоминаю.
Он отхлебнул чай.
— Выживание в лесу — это не про силу. Это про то, кто быстрее соображает. Медведь встал на дыбы, я обомлел. А Рекс — он маленький был, но кинулся. Отвёл. Я успел к дереву. Ну, потом всё обошлось. Но я тогда понял: преданность животных — не выдумка. И ещё понял: когда на тебя прут, нельзя ждать, пока тебя сломают.
Я молчала.
— Ты сегодня правильно сделала, — сказал Григорий. — Не про то, что мужика на пол уложила. А про то, что не осталась ждать второго удара.
Отец кивнул.
— Что теперь? — спросила я.
Григорий посмотрел на отца. Потом на меня.
— Теперь, Олена, твой Андрей будет визжать громче всех. Скажет, что ты напала. Что он жертва. Такие всегда так делают. Поэтому первое — заявление. Второе — адвокат. Третье — не возвращаться. Никогда.
— У меня есть фотографии? — я вдруг вспомнила. — Я не успела. Он закрыл ноутбук.
— Неважно, — сказал Григорий. — Марина — это не просто бывшая. Это дело. Его можно поднять. Я узнаю.
Он допил чай и встал.
— А пока — спи. Ты своё отвоевала.
Звонок
Я не спала. Лежала в своей старой комнате. На стенах ещё висели плакаты. Кровать узкая. Одеяло пахло пылью. Телефон я поставила на беззвучный. Но он всё равно светился.
Андрей звонил шесть раз. Потом написал:
«Ты пожалеешь. Я уже вызвал полицию. Скажу, что ты на меня напала. Тебя посадят».
Я смотрела на экран. Пальцы похолодели. Потом пришло ещё одно:
«Вернись. Поговорим. Я не хочу разрушать семью».
Я сбросила. Открыла контакты. Нашла Марину. Я не знала, работает ли номер. Я сохранила его, когда рылась в ноутбуке. Тогда мне хватило ума сфотографировать экран. Одно фото. Размытое. Но там был виден иск.
Я нажала «позвонить». Гудки. Длинные. Один. Два. Три.
В дверь постучали.
Я вздрогнула. Телефон выпал. В коридоре послышались голоса. Отца. И ещё один. Незнакомый.
— Олена, — позвал отец. — Тут к тебе.
Я вышла. На пороге стоял участковый. Молодой, в форме. За ним — Андрей. С перевязанной губой. Глаза красные. Он смотрел на меня так, будто сейчас заплачет.
— Это она, — сказал Андрей. — Она напала. Я только защищался.
Участковый перевёл взгляд на меня.
— Гражданка Шевчук? Мне нужно задать вам несколько вопросов.
Я посмотрела на Андрея. На его разбитую губу. На его дрожащие руки. На то, как он стоял за спиной участкового. Маленький. Жалкий. И очень, очень злой.
Я сделала вдох.
— Заходите, — сказала я. — Только не один.
Участковый
Участковый вошёл в коридор. Молодой, лет двадцати пяти. Форма на нём сидела как с чужого плеча. Он держал папку и смотрел на меня так, будто уже всё решил.
Андрей остался за порогом. Привалился к косяку. Губа заклеена пластырем. Руки в карманах. Глаза в пол. Ну прям жертва.
— Пройдёмте на кухню, — сказал участковый.
— Проходите, — я посторонилась.
Из спальни вышла мама. В халате, волосы смяты. Увидела форму — схватилась за сердце.
— Олена, что случилось?
— Всё нормально, мам. Иди поспи.
— Какой там поспи.
Она всё равно осталась. Встала в дверях. Отец подошёл, взял её за руку. Григорий Ильич сидел на табуретке у окна. Никуда не ушёл. Смотрел на всех спокойно, как будто ждал автобус.
Участковый сел за стол. Раскрыл папку. Достал ручку.
— Значит, так. Шевчук Андрей Петрович написал заявление. Говорит, вы на него напали. Ударили в лицо, потом повалили на пол. Есть свидетели?
— Свидетелей нет, — сказала я. — Только мы двое.
— Он говорит, вы были в состоянии аффекта.
— Он говорит много чего.
Андрей из коридора подал голос:
— Она меня чуть не убила. Я еле встал.
Я обернулась.
— Ты встал. И сразу поехал за участковым. Не в больницу.
— Я в шоке был!
— Ага. Так в шоке, что губу перевязал.
Участковый поднял руку.
— Так, тихо. Давайте по порядку. Гражданка Шевчук, что произошло?
Я рассказала. Коротко. Без эмоций. Как учил отец: факты,顺序, ничего лишнего. Про папку. Про Марину. Про то, как Андрей встал между мной и дверью. Про поднятую руку.
— Он замахнулся первым, — сказала я. — Я защищалась.
Андрей фыркнул.
— Она врёт. Я просто руку поднял. Хотел её остановить. Она уходить собиралась. Я не хотел, чтобы она уходила.
— Руку поднял? — переспросил участковый.
— Ну да. Жест такой. Мол, стой.
— И она сразу напала?
— Сразу.
Участковый записал. Потом посмотрел на меня.
— У вас есть доказательства? Что он поднял руку? Или что он вас бил раньше?
— Он меня не бил.
— Ага. Значит, побоев не было.
— Не было. Он давил по-другому.
Участковый вздохнул. Как будто я ему анекдот рассказала, а он уже слышал.
— По-другому — это как?
Я не успела ответить. Григорий Ильич встал. Подошёл к столу. Положил перед участковым телефон. Мой.
— Тут фотография, — сказал он. — Экран ноутбука. Там судебные документы. И фотки женщины. Марины. С синяками. Шевчук её, видимо, хорошо учил уму-разуму.
Участковый взял телефон. Посмотрел. Потом на Андрея.
— Это ваша бывшая жена?
Андрей дёрнул плечом.
— Бывшая. Она сумасшедшая. Оговорила меня.
— Шесть лет назад?
— Она и сейчас может.
— А почему у неё синяки на фотографиях?
— Она сама себя.
Григорий хмыкнул.
— Ну да. Сама себя по лицу. И запястье сама вывернула. И заявление сама написала. И суд её послушал. Просто так, от скуки.
Андрей молчал. Смотрел в пол. Пластырь на губе дёргался.
Участковый почесал затылок.
— Так. Мне нужно у вас обеих объяснения взять. И у вас тоже, — он посмотрел на Андрея. — Пока не поздно.
— Я уже написал, — сказал Андрей.
— Вы написали заявление. А объяснение я ещё не брал.
В этот момент телефон в руке участкового зазвонил. Он посмотрел на экран. Потом на меня.
— Это ваш? Тут «Марина» высветилось.
Я кивнула. Сердце стукнуло куда-то в горло.
— Можно? — спросила я.
Участковый помедлил. Потом протянул телефон. Я взяла. Нажала «ответить».
— Алло?
В трубке шуршало. Потом женский голос. Тихий.
— Олена? Это Марина. Ты звонила.
— Да.
— Что случилось?
Я вышла в коридор. Андрей проводил меня взглядом. Я отвернулась.
— Он поднял на меня руку.
В трубке стало тихо. Потом Марина выдохнула.
— Я знала. Я знала, что он это сделает. Рано или поздно.
— Ты можешь приехать? Или поговорить с участковым?
— Могу. Диктуй адрес.
Я продиктовала. Вернулась на кухню. Андрей стоял у стола. Участковый что-то писал. Отец сидел рядом с мамой. Григорий Ильич снова у окна. Как будто ничего не произошло.
— Она приедет, — сказала я.
Андрей вскинулся.
— Кто?
— Марина.
— Зачем?
— Затем, что ты её бил. И меня бы бил. Если бы смог.
— Ты ничего не докажешь.
— Уже доказываю.
Участковый закрыл папку.
— Ладно. Пока разбираемся. Гражданка Шевчук, вы можете остаться здесь?
— Это дом моих родителей. Я тут живу.
— Хорошо. Я вам позвоню. И вы, — он повернулся к Андрею, — тоже не уезжайте далеко. Я с вами ещё поговорю.
Андрей дёрнул куртку. Вышел в коридор. На пороге обернулся.
— Ты пожалеешь, Олена.
— Уже жалею. Что не ушла раньше.
Дверь хлопнула. Участковый ушёл. Мама сразу села на табуретку. Заплакала. Отец налил ей воды. Григорий Ильич посмотрел на меня.
— Ну что, боец. Первый раунд за тобой.
Я не чувствовала никакого раунда. Я чувствовала, как у меня руки трясутся. Наконец-то. Пока участковый был здесь, я держалась. А сейчас отпустило.
Марина
Она приехала через час. Невысокая. Худая. В джинсах и сером свитере. Волосы коротко стрижены. На левой руке, у запястья, я заметила старый шрам. Тонкий. Белый.
Она вошла, поздоровалась. Села на кухне. Огляделась.
— Хорошо у вас. Тихо.
Мама налила ей чай. Марина обхватила кружку обеими руками. Как будто замёрзла.
— Он тебя не бил? — спросила она.
— Нет. Только руку поднял.
— Значит, всё впереди было.
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были уставшие. Но не пустые.
— Я тогда тоже думала, что переживу. Что он просто вспыльчивый. Что это я его довожу. Он умел так говорить. Вроде ничего не делает, а виновата ты.
Я кивнула.
— Знакомо.
— Я подала заявление только после третьего раза. Когда руку сломали. До этого думала — ну куда я пойду. Квартира его. Работа его. Друзья его. Я в другом городе. Родители далеко. А он всё повторял: «Ты без меня никто».
— А сейчас?
— Сейчас я живу одна. Снимаю комнату. Работаю в аптеке. Не богато. Зато никто не орёт, если я не ту кофту надела.
Она отпила чай.
— Ты правильно сделала, что ушла. И что отцу позвонила. У меня тогда никого не было.
— Я думала, ты не захочешь со мной говорить. Ты же его ненавидишь.
— Его — да. А тебя почему?
Она поставила кружку. Посмотрела на отца. Потом на Григория.
— Я участковому всё расскажу. У меня и документы сохранились. И переписка. Он мне угрожал. Я тогда не всё отдала. Думала, вдруг пригодится.
Григорий Ильич кивнул.
— Пригодится. Обязательно пригодится.
Он встал. Накинул куртку.
— Пойду. У меня знакомый в прокуратуре. Не для того, чтобы дело двигать. А чтобы не замолчали.
Он вышел. Мама убрала со стола. Отец ушёл в гараж. Мы с Мариной остались вдвоём.
— Страшно? — спросила она.
— Есть немного.
— Это нормально. Я тоже боялась. Года два боялась. Потом перестала. Сейчас только злость осталась.
Она допила чай. Встала.
— Ладно. Поеду. Мне ещё на работу. Телефон у тебя есть. Звони, если что.
Я проводила её до калитки. На улице было серо. Моросил дождь. Марина подняла капюшон. Обернулась.
— Олена.
— Что?
— Он не остановится. Просто так. Он будет давить. Через мать, через друзей, через работу. Ты держись.
— Держусь.
Она ушла. Я вернулась в дом. Мама мыла посуду. Отец вернулся из гаража, сел за стол. Посмотрел на меня.
— Ну что?
— Ничего. Живём дальше.
Он кивнул.
Я легла на диван. Уставилась в потолок. Телефон лежал рядом. Андрей больше не звонил. Но я знала — это затишье. Перед бурей.
И ещё я знала: я не вернусь. Никогда.
