Новая квартира и неожиданный сосед
После развода я думала, что самое страшное уже позади. Ну, там, суды, нотариусы, раздел имущества, грязь от свекрови на всех семейных чатах. Думала, теперь заживём спокойно — я, Максимка и наша новая квартира.
Ха. Как бы не так.
Квартиру я выбирала придирчиво, честно скажу. Не один месяц убила на просмотры. Хотела, чтобы окна выходили во двор, не на шумную дорогу. Чтобы школа рядом и садик. Чтобы подъезд жилой, не бандитский. В итоге нашла отличный вариант на четвёртом этаже в новом районе, недалеко от Чеботарёвой. Район ещё застраивался, вокруг куча стройки, но мне было всё равно — зато чистый подъезд, домофон, соседи адекватные.
Переехали мы в октябре. Максимка реально радовался — своя комната, стены мы с ним вместе клеили обоями, выбрали ему постель с динозаврами. Он ходил такой гордый, говорил всем во дворе: «У меня теперь своя комната есть, а не как раньше, когда я с мамой спал».
В общем, обустроились. Потихоньку. Я повесила шторы, купила нормальную кухонную вытяжку, которую в старой квартире поставить было некуда. Завели с Максом традицию — по вечерам читаем книжки или собираем лего на его полу. Тихо, спокойно. Никто не орет на кухне, никто не требует деньги, никто не хлопает дверьми.
Примерно через месяц после переезда к нам в соседнюю квартиру справа заселился мужчина. Я сначала его даже не заметила — он тихий, неприметный. Высокий, худой, с короткой стрижкой и лицом, загорелым до какой-то почти коричневой кожи. Лет сорок, может чуть больше. Одет всегда просто — джинсы, куртка, ботинки грубые.
Первый раз мы столкнулись у лифта. Он нес два больших пакета из «Пятерочки», я держала Максимку за руку. Он кивнул, я кивнула. Всё.
Потом я заметила, что у него на коврике перед дверью постоянно лежат грязные ботинки. С землей. С глиной. Причем в любое время года. И возвращался он домой поздно, иногда за десять, иногда вообще за полночь.
Максимка первый забил тревогу.
— Мам, а кто там живет? — спросил он как-то за ужином, тыча вилкой в макароны.
— Сосед наш, Григорий. А что?
— А почему он всегда один? У него нет детей?
Откуда мне знать, подумала я. Но вопрос застрял. И я начала невольно присматриваться.
Дождливый вечер
Однажды в конце ноября зарядил ливень, какой-то безумный, ветер деревья гнул. Я приехала с работы, еле нашла парковочное место, выбежала из машины с сумками и вижу — Григорий стоит у подъезда, курит. Только не прячется, как обычно, а стоит прямо под козырьком и смотрит куда-то вдаль, на стройку за дорогой. Лицо у него было… ну, как сказать. Не грустное, а какое-то пустое. Как будто внутри всё вынули и оставили оболочку.
Я поздоровалась. Он кивнул. Потом, неожиданно для себя самой, спросила:
— Не подскажете, у вас в районе есть ветклиника? У нас собака… ну, у знакомых собака, им посоветовали хорошего врача.
Враньё полное, никакой собаки у меня не было. Просто затрещала от неловкости. Но сработало.
Он повернулся, посмотрел на меня внимательно и совершенно нормальным голосом ответил:
— На Белгородском есть, не доезжая до кольца. «Айболит» называется. Там хирург нормальный, если что. Я свою туда возил.
— А у вас есть собака? — я обрадовалась, что разговор завязался.
— Была, — сказал он и замолчал.
Пауза повисла, как та сырость в воздухе. Я уже пожалела, что полезла. Но он вдруг затушил сигарету и сказал, глядя мне в грудь, а не в глаза:
— Лайба. Пёс у меня был. Рыжий. Полукровка, помесь хаски с кем-то, я даже не знаю с кем. Умер в августе.
Мне стало неловко до ужаса. Я пробормотала «извините» и рванула к лифту. Он только кивнул.
Но вечером, когда Максимка уснул, я сидела на кухне, пила чай и всё думала о его лице. О том, как он сказал «была» — не «был» и не «сдох», а именно «была». Как будто речь шла о живом человеке.
Разговор на лавочке
Прошло еще пару недель. Выпал первый снег, Максимка носился по двору, кидался снежками в других детей. Я сидела на лавочке, уткнувшись в телефон, — листала школьные рейтинги, потому что через год Макса надо отдавать в первый класс.
Григорий вышел из подъезда с пакетом — видимо, в магазин. Проходя мимо, кивнул, остановился.
— Извините, что тогда у подъезда… Про собаку ляпнул и стою, как пугало. Не хотел нагонять.
— Да всё нормально, — я махнула рукой. — Это я влезла с дурацким вопросом. Если не хотите — не надо.
Он постоял, подумал. Потом сел на край лавочки — не рядом, а на самый край, как будто готовый в любую секунду встать и уйти. И начал говорить.
Говорил медленно, подбирая слова. Снег падал на его куртку и не таял.
Лайба. Пёс. Рыжий, с разными глазами — один голубой, второй карий. Григорий подобрал его щенком на трассе, когда ездил на работу в соседнюю область. Щенок сидел в коробке у заправки, мокрый, дрожал. Он взял его просто так, не думая. Как потом говорил — рука сама протянулась.
— Я тогда один жил, — сказал он. — В деревне, у матери дом остался. Лес рядом, речка. Пёс вырос крупный, бестолковый, добрый до безобразия. Кошек не трогал, детей не обижал. Но если кто чужой во двор — вставал и молча смотрел. Не лаял даже. Просто стоял и смотрел. Морда такая серьёзная, ухо надорвано, сам рыжий, а глаза как у волка.
Он замолчал. Я не торопила. Со двора доносился хохот Максимки, кто-то из детей визжал от восторга.
— А потом случилось то, из-за чего я вообще… — он запнулся, потер ладонью подбородок. — Короче, реальная история из жизни, которую я никому не рассказывал. Только вы почему-то спросили, и я…
Он посмотрел на меня. В первый раз за весь разговор посмотрел прямо.
— Я с Лайбой в лесу застрял. Зимой. На три дня.
У меня внутри похолодело. Я молча смотрела на него, а он рассказывал.
Зимой он ездил с Лайбой за грибами — нет, не зимой, в конце ноября, когда уже снег лёг, но земля еще не промерзла полностью. Грибы последние собирал, подосиновики. Зашел в чащу, потерял ориентир. Телефон разрядился. До темноты не успел выбраться, ночевал под выворотнем. Лайба лежал рядом, грёл его.
Встреча с медведем случилась на вторую ночь. Медведь-шатун. Григорий услышал треск веток, потом храп — тяжёлый, утробный, как будто кто-то огромный ворочался в кустах. Лайба встал и зарычал. Тихо, из горла, шерсть дыбом. Пёс маленьким не был, килограммов тридцать, но перед медведем — что котенок.
— Я стоял, ноги ватные, — говорил Григорий ровным голосом, но руки его, лежащие на коленях, чуть дрожали. — Лайба впереди меня, не отходит. Медведь вышел на поляну. Большой. Смотрит на нас. А Лайба не отступает. Лает, мечется, но между мной и медведем держится.
Я слушала и думала — выживание в лесу, это вам не сериал посмотреть. Это когда вот так, ночью, в темноте, и рядом только собака.
Медведь постоял, понюхал воздух. Лайба лаял без остановки, аж хрипел. И медведь ушел. Просто развернулся и ушел в темноту. Может, сытый был, может, не захотел связываться. Лайба еще минут двадцать стоял напряженный, уши вращал, как локаторы, потом только выдохнул и лёг мне на ноги.
Григорий замолчал. Снег на лавочке уже намёл горку.
— Три дня мы выбирались. Пил воду из ручья, ел то, что в рюкзаке было — пара бутербродов да шоколадка. Лайба ловил что-то в кустах, я не видел что. К вечеру третьего дня вышли к трассе. Лайба бежал впереди, дорогу искал. Как будто знал, куда идти.
Я сидела, не шевелясь. Во дворе уже стемнело, фонарь над нами загорелся, throwing жёлтый свет на его лицо.
— А в августе он заболел. Рак. Опухоль на задней лапе. Ветеринар сказал, шансы… ну, вы понимаете. Я возил его в клинику, на капельницы, на всё. Три месяца мы возились. Но в августе стало понятно, что… — он сглотнул. — Я держал его на руках, когда усыпляли. Он смотрел на меня этим своим голубым глазом. Даже не дёрнулся. Просто закрыл.
Тишина. Только снег поскрипывал под ногами прохожих и где-то далеко за домами гудела теплотрасса.
Я не знала, что сказать. У меня ком стоял в горле.
— Преданность животных, — сказал он вдруг, и в голосе его прозвучала какая-то надломленная нотка. — Это не красивые слова из книжки. Это когда пёс три дня греет тебя в лесу и встаёт между тобой и медведем, зная, что сдохнет. А потом… потом не можешь даже его по-человечески похоронить, потому что земля мёрзлая и лопата не берёт.
Он резко встал.
— Ладно. Извините. Разболтался. Вашим знакомым с собакой — к «Айболиту», там нормальные врачи.
И ушёл. Быстро, не оглядываясь.
Я сидела на лавочке ещё минут пять. Фонарь мигал. Снег падал. Где-то смеялся Максимка.
И я подумала: вот живет рядом со мной человек, у которого за плечами — три дня зимнего леса, медведь-шатун и мёртвый пёс, которого он нёс на руках. А я ною из-за бывшего мужа и свекрови. Вот прямо как-то…
Нет, не то чтобы я себя ругала. Просто… люди носят в себе такое, и ты даже не догадываешься. Просто живешь себе рядом, киваешь у лифта и не знаешь.
Зима в новом доме
После того разговора на лавочке мы с Григорием здоровались уже нормально. Не просто кивки у лифта, а так — «доброе утро», «холодно сегодня», «снег опять чистить». Обычные соседские слова, ничего такого. Но что-то всё равно поменялось. Он перестал быть для меня просто «тем мужиком справа с грязными ботинками».
Декабрь hit жёстко. Мороз минус двадцать, ветер с поля — наш новый район на отшибе, с трёх сторон голые стройки, и ветер гуляет так, что сугробы до второго этажа. Я утром выходила с лопатой, откапывала машину, материлась сквозь зубы. В старой двушке дворник был, тут — частник, который появлялся раз в неделю и всё.
Однажды утром выхожу — дорожка расчищена. Аккуратно, до асфальта. Григорий стоял у своей машины, сметал снег с капота.
— Это вы? — спросила я, указывая на чистую дорожку к подъезду.
— Ну а кто, — буркнул он, не поворачиваясь. — Лопата у меня есть, чего два раза ходить.
Больше ничего не сказал. Сел в машину и уехал.
Я стояла с лопатой и чувствовала себя как… ну, как человек, которому подали пальто. Неловко и тепло одновременно.
Потом ещё было. Максимка подрался во дворе с мальчишкой — обычное дело, снег в лицо, слёзы, расцарапанная ладонь. Я сидела на скамейке, не видела как началось, только услышала рёв. Подбежала, разняла, Макс ревет, мальчишка довольный ушел. Сын мне вечно жалуется, что его все обижают, а на самом деле он сам первый лезет, просто меньше всех и проигрывает.
Плачем пошли домой. На лестничной площадке столкнулись с Григорием. Он глянул на Максимкино красное лицо, на расцарапанную ладонь.
— Кто победил? — спросил совершенно серьёзно.
— Никто! — рявкнул Макс, шмыгая носом.
— Правильный ответ, — кивнул Григорий. Достал из кармана куртки шоколадный батончик, протянул. — На. Мальчишкам после боя положено.
Максимка схватил, и через секунду уже улыбался. Я хотела сказать «спасибо», но Григорий уже открывал свою дверь. Только обернулся:
— Мам, не переживай. Он крепкий пацан. Просто мелкий пока.
И закрыл дверь.
Максимка два дня потом ходил и рассказывал всем, что «сосед дядя Гриша сказал, что я крепкий».
Новый год без сюрпризов
К Новому году я готовилась одна. Впервые без Артёма. Раньше мы вместе наряжали ёлку, он вставал на стул, я подавала игрушки, Максимка бегал вокруг с гирляндой. В этом году я достала коробку с игрушками из кладовки и долго смотрела на стеклянного деда мороза, которого мы купили на первый общий Новый год. Трещинка на шапке, один бок потускнел. Хотела выбросить — рука не поднялась. Повесила на заднюю ветку, чтоб не бросалось в глаза.
Тридцать первого вечером накрыла на стол. Нормально так — оливье, селёдка под шубой, мандарины, бутылка шампанского. Максимка не дожил до полуночи, уснул прямо на диване с машинкой в руке. Я перенесла его в кровать, поправила одеяло с динозаврами.
В двенадцать открыла шампанское одна. Чокнулась с телефоном — подруга Светка прислала голосовое, пьяное, на пять минут. Послушала, усмехнулась. Тихо. Фонарь за окном, снег, на ёлке мигают огоньки.
В дверь постучали. Тихо, два раза.
Я открыла. Григорий. В худи, босиком. Держит тарелку, накрытую плёнкой.
— С Новым годом, — сказал он. — Жареная картошка с грибами. Сам собирал, не из магазина. Может, не надо, но… ну, не пропадать же.
Я взяла тарелку. Горячая. Пахла лесом, чем-то дымным, землёй.
— Спасибо, — сказала я. — И вас. Григорий, вы один… празднуете?
— Ага, — он пожал плечами. — Телевизор есть, чайник есть. Нормально.
Пауза. Он переминался, глядел в пол. Потом поднял глаза.
— У вас сын спит?
— Спит.
— Ну вот. Тогда я пойду. А то холодно в коридоре, и соседи увидят — еще подумают что-нибудь.
Он усмехнулся — коротко, одной стороной рта. Первый раз за всё время я увидела, что у него есть чувство юмора.
— Григорий, — окликнула я, когда он уже шагнул к своей двери. — Зайдите на минуточку. Тут картошка остынет, а я… мне одной не съесть.
Он замер. Обернулся. Посмотрел на меня внимательно, будто решал что-то. Потом кивнул, не улыбаясь.
— Ну, на минуточку. Если только на минуточку.
Зашёл. Переобулся в мои тапочки — единственные мужские, которые нашлись, огромные Артёмовы, я забыла выкинуть. Сел за стол. Я поставила два бокала.
Он выпил шампанское, морщась, как от лекарства.
— Не люблю сладкое, — сказал он. — Но с водкой было бы проще.
Я хмыкнула. Достала из шкафа початую бутылку водки, которая осталась с осени, когда к Светке приезжала её сестра из Курска. Налила.
— Вот, — сказала я. — Нормально?
Он кивнул. Выпил. Закусил моей селёдкой. И мы так сидели на кухне в Новый год, двое чужих людей, и ели жареную картошку с грибами, и он мне рассказывал, как Лайба любил снег — ложился в сугроб и лежал, не двигаясь, пока на нём не насыпало сугроб поверх. А потом вскакивал, и снег разлетался во все стороны.
— Зачем он это делал? — спросила я.
— А кто знает, — Григорий пожал плечами. — Может, ему нравилось. Может, маскировался. Пёс — не дурачок был.
Он говорил про Лайбу так, как будто тот лежал сейчас не где-то во дворе под мерзлой землёй, а вот тут, на кухне, под столом, тёплый и рыжий.
В час ночи он встал.
— Пора. Ваш спит, мне тоже пора.
— Спокойной ночи, — сказала я.
— Кристина, — он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Спасибо. Что позвали. Давно… короче, давно я так не сидел.
Дверь закрылась тихо. Я стояла в коридоре и слышала, как за стеной скрипнула его кровать. Часы на стене тикали. Ёлка мигала. Где-то далеко прогремели фейерверки — мой район на отшибе, тут стреляют в небо без стеснения.
Максимка утром нашёл тарелку на столе — на дне остался гриб.
— Мам, а кто ел у нас ночью? — спросил он с подозрением.
— Дед Мороз, — сказала я.
— Дед Мороз не ест жареную картошку, — уверенно ответил мой четырёхлетний логик. — Это дядя Гриша. Его тапки тут стояли, я видел.
Вот блин. Артёмовы тапки. Слишком большие, с облезлым мехом. Я их выкинула в мусоропровод в тот же день.
