Первые сутки
Я вышла из здания агентства на улицу. Сентябрь, Белгород, тепло ещё, но в воздухе уже что-то такое… осеннее. Листья на клёнах у парковки пожелтели по краям, как будто кто-то провёл по ним зажигалкой.
Села в машину. Руки не тряслись. Вот вообще ни капли. Завела двигатель, включила радио — там какой-то хит из нулевых, «Виа Гра» или что-то такое. Подкрутила громкость, чтобы заглушить тишину в голове.
Домой не хотела. Не потому что боялась — просто не хотелось сразу. Олег наверняка уже звонит, пишет, придумывает, как развернуть ситуацию в свою пользу. Или, что хуже, сидит молча и ждёт, когда я приползу извиняться. Проверять телефон не стала, просто кинула его в сумку.
Поехала к Кате. Катя — это подруга со школы, живёт на окраине, у них там частный дом, собака, огород. Когда мне было совсем паршиво, я всегда ехала к ней. Не за советом — Катька вообще не умеет советовать, она может только налить чай и сесть рядом. Но этого обычно хватало.
У Кати
Катя встретила меня на крыльце с половником в руке.
— О, — сказала она. — Ты сейчас такая… determined. Как танк. Чай?
— Лучше покрепче.
— У меня только чай. И компот. Вишнёвый, вчерашний.
— Комот сойдёт.
Мы сели на веранде. Катерина такса Полкан — кобель, между прочим, но назвали так — подбежал, ткнулся мне носом в колено и лёг под стулом. Катя налила компот в большие кружки, поставила на стол, села напротив.
— Ну, — сказала она. — Рассказывай.
Я рассказала. Без красивостей, просто по порядку. Про договор. Про то, что моего имени там не было. Про пять миллионов. Про «константу недвижимости». Про то, как Олег сказал «ноги моей в твоей квартире не будет».
Катя молчала всё время. Только один раз переспросила:
— Подожди. Она сказала, что «жёны приходят и уходят»? Прямо при тебе?
— Прямо при мне. При риелторе. При охраннике, который стоял у входа. Ну, то есть при всех.
Катя покачала головой.
— Классика. У моей тётки так же было, только с машиной. Тёткин муж купил «Логан» и оформил на маму. Тётка потом десять лет на автобусе каталась, пока тёща не умерла. Машина по наследству отошла брату тёщи. Вот такая вот реальная история из жизни.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Чтобы ты понимала, что не одна такая.
Я отпила компот. Кисловатый, холодный. Полкан под столом вздохнул и перевернулся на другой бок. Задняя лапа дёрнулась во сне — видно, что-то снилось.
— Кать, а что мне делать-то?
— А ты уже сделала. Деньги отменила. Дальше он сам решит.
— А если правда разведётся?
Катя посмотрела на меня так, будто я спросила, можно ли есть суп вилкой.
— Ира. Он из твоей квартиры никуда не денется. Куда он пойдёт? К маме? У мамы двушка, там уже сестра его с мужем и ребёнком живут. В общагу? Олег — мужик. Он отвык от общаги ещё в девяностых. Он погудит и сядет.
Я понимала, что она права. Но где-то внутри, под рёбрами, сидело тупое, тянущее — не страх, нет. Скорее, привычка тревожиться. Двадцать лет совместной жизни — это не шутка. Даже если последние пять из них ты понимаешь, что живёшь с человеком, который смотрит в другую сторону.
Олег позвонил в девять вечера
Я была ещё у Кати, мы смотрели какой-то документальный фильм про Карелию на Ютубе. Собственно, это и дало потом повод для долгого разговора — но об этом позже.
Телефон зазвонил. На экране — «Олег». Я посмотрела, Катя посмотрела на меня. Полкан поднял уши.
— Бери трубку, — сказала Катя. — Не прячься.
Я взяла.
— Ира. — Голос Олега был не злой, а усталый. — Давай поговорим.
— Давай.
— Не по телефону. Приезжай домой.
— Я пока у Кати.
Пауза. Я слышала, как он дышит. Тяжело, через нос. Наверное, курил — он бросил три года назад, но, судя по всему, снова начал.
— Ира, мама уехала. Села на автобус и уехала. Сказала, что я предал её, что выбрал жену. Что у неё сердце прихватило.
— Сочувствую. Сердце проверяла?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
Ещё одна пауза. Потом:
— Ира, ты можешь просто вернуться? Не сейчас, не завтра — когда-нибудь. Подумай. Я был неправ. Я… ну. Да. Был неправ.
Для Олега это, между прочим, была огромная тирада. За всю совместную жизнь я могу по пальцам пересчитать случаи, когда он признавал, что был неправ. Обычно всё заканчивалось чем-то вроде «ну ладно, может, я немного перегнул, но ты тоже…».
— Я подумаю, — сказала я. И положила трубку.
Катя ничего не спросила. Просто долила компот. Полкан снова вздохнул.
Ночь и странный фильм
Мы досмотрели фильм. Про леса Карелии, про рыбака, который живёт один в избушке на озере. Там была сцена — он зимой пошёл за дровами, и на него вышел медведь. Не агрессивный, а просто… шёл по своей тропе, и мужик оказался на ней. Рыбак замер, медведь посмотрел на него, развернулся и ушёл в сторону.
— Вот это да, — сказала Катя. — А он даже не дёрнулся.
— А что делать? Побежишь — догонит. Побьёшь — убьёт. Остаётся стоять.
Я тогда не знала, что эта сцена станет для меня чем-то вроде аллегории. Не в тот вечер, а позже, когда всё закрутится по-другому. Когда случится то, о чём я пока даже не подозревала. Та самая встреча с медведем, только в другом смысле — не лесном, а житейском.
Но тогда я просто смотрела фильм и пила вишнёвый компот.
Спала я в Катиной гостевой комнате, на узкой кровати с жёстким матрасом. Накрылась пледом, который пах собакой и лавандой — Катя стирает его с кондиционером. Полкан пришёл, запрыгнул в ногах, свернулся калачиком. И уснул.
Тут надо сказать про Полкана. Это, конечно, не моя собака, но за годы я к нему привыкла. Каждый раз, когда я приезжала к Кате расстроенная, он каким-то образом чувствовал и тёрся о мои ноги, и клал голову на колени, и заглядывал в глаза так, будто говорил: ну, бывает, переживём. Преданность животных — вещь, которую нельзя объяснить словами. Полкану было всё равно, права я или нет, богатая или бедная, в ссоре с мужем или нет. Ему было важно, что я тут, рядом, и мне нужно, чтобы кто-то лежал в ногах.
Я уснула быстро. Без снотворительного, без мыслей. Просто вырубилась.
Утро
Проснулась в семь. За окном — Катин сад, яблони, груша, покосившийся забор. Полкана не было — ушёл на кухню, видимо, к миске. Из-за двери доносился звон посуды и Катькин голос:
— Не суй нос в кастрюлю, я тебе сказала!
Я лежала и смотрела в потолок. Белый, с одной трещиной, похожей на реку на карте. Подумала: вот сейчас я должна что-то решить. Вернуться. Или не вернуться. Позвонить. Или не звонить. Взвесить. Обдумать.
Но вместо этого я просто лежала и слушала, как Катя ругает Полкана, а он, судя по звукам, всё равно суёт нос в кастрюлю.
Телефон на тумбочке мигнул. Два сообщения от Олега. Первое: «Ира, я cancellation» — он, видимо, хотел написать по-английски, как он иногда делал, когда казался себе умным, и не нашёл слово. Второе, через минуту: «отмена. я хотел сказать отмена. Я не хочу ссориться.»
Я улыбнулась. Вот это вот «cancellation» — это было так по-Олежиному. Купил бы он курс английского за пятьдесят тысяч, отходил бы два занятия и потом всем говорил «I am supply manager».
Катя позвала на завтрак. Я встала, потянулась, пошла.
— Оладьи, — сказала Катя, ставя тарелку. — Ешь. Решения голодными не принимаются.
И я ела. И Полкан сидел рядом, клал голову на мой колено, и смотрел на оладьи, и не просил, а просто смотрел. А я думала: может, в этой простоте и есть ответ. Не в договорах, не в долях, не в «кто на кого оформил». А в том, с кем тебе тепло утром, когда за окном осень, а на столе — оладьи и холодный компот.
Но это я так думала. А жизнь, как выяснилось, приготовила совершенно другой сценарий.
Возвращение
Домой я поехала после обеда. Не потому что созрела — просто поняла, что сидеть у Кати дальше нельзя. У неё свои дела, огород, собаку надо выгуливать, плюс муж Серёжа приедет с ночной смены. Да и квартирой моей никто, кроме меня, распоряжаться не должен.
Олег встретил меня в дверях. Серьёзно, без улыбки, но и без агрессии. В домашней футболке с пятном от кофе на животе. Оброс, щетина рыжеватая, под глазами мешки. Выглядел так, будто ночь не спал, а может и две.
— Привет, — сказал он и отступил в сторону, пропуская меня.
— Привет.
Я прошла в коридор, разулась. На полке для обуви стояли его ботинки и мамины туфли. Туфли ещё тут. Я покосилась, но промолчала. Олег проследил мой взгляд и быстро сказал:
— Она заезжала утром за вещами. Забрала два пакета и ушла. Сказала, что поживёт у сестры в Строителе.
Строитель — это посёлок под Белгородом. У сестры Лидии Степановны там полдома. Не квартира, а именно полдома. Вторая половина — у брата сестры, дяди Вити. Весёлая семейка, короче.
— Понятно, — сказала я и пошла на кухню.
Кухня была грязная. Кружки, тарелки, сковородка с остатками яичницы. Олег явно питался как bachelor — жарил яйца, не мыл за собой, вытирал стол хлебом. Я посмотрела на этот пейзаж и почувствовала странное спокойствие. Не раздражение, не усталость, а просто — вот. Вот как он живёт, когда меня нет. Вот его естественное состояние.
— Ир, — Олег стоял в дверном проёме, переминался. — Я… Можно, я поговорю?
— Можно.
Мы сели за стол. Я — на свой стул, он — напротив. Между нами тарелка с засохшими крошками и солонка без крышки.
— Я был неправ, — начал он. Говорил медленно, подбирая слова, как человек, который впервые в жизни пытается выразить эмоции через рот, а не через кулак. — С договором. С мамой. С тем, что не сказал тебе про изменения. Это было… ну, это было хреново.
— Это было не хреново, Олег. Это было воровство.
Он вздрогнул. Не от слова — от его точности.
— Я не собирал… — он запнулся. — Я не думал, что это так выглядит. Мама сказала, что так проще. Что ты не будешь против. Что ты «практичная женщина и всё поймёт».
— Практичная — это не значит безмозглая.
— Я знаю. Теперь знаю.
Он помолчал. Потом:
— Ир, я готов переоформить. Хоть завтра. На нас двоих. Поровну. Я позвонил Антону, он сказал, что можно заново запустить сделку, если продавец согласен.
— А мама?
— Мама… — Олег отвёл взгляд. — Мама пока не разговаривает со мной. Ни со мной, ни с тобой. Я звонил ей три раза. Сбрасывает.
Вот так. Лидия Степановна обиделась на сына, который поспешил сдать позиции. Я почти видела, как она сидит у сестры в Строителе, в комнате с обоями в цветочек, пьёт чай из блюдца и рассказывает, как её невестка «разрушила семью ради денег». Тетя Зина, наверное, кивает. Дядя Витя смотрит телевизор и молчит. Классическая картина.
— Олег, — я вздохнула. — Дом — это не главное. Вернее, не только дом. Проблема в том, что ты за моей спиной договорился с матерью изменить условия. И когда я спросила — стал на меня давить. «Ноги моей не будет». Ты это серьёзно сказал?
— Я… — он опустил голову. — Я погорячился. Испугался. Думал, ты прямо там, при всех, меня выставишь. Ну, знаешь, как ты иногда… командно. У тебя голос меняется, когда ты на работе говоришь. Вот тогда у тебя такой же был.
Это было интересно. Он считал, что проблема — в моём тоне, а не в его поступке. Типичная мужская логика, или, точнее, типичная Олежина логика.
— Олег, мой тон не менялся. Я была спокойна. Если тебе спокойный голос кажется командным, это потому что ты знал, что неправ.
Он ничего не сказал. Сидел, ковырял столешницу ногтем. Было видно, что ему физически тяжело — не спорить, а просто сидеть и молчать. Олег из тех людей, которым нужно что-то делать, чинить, двигать. Разговоры для него — как стоять на одной ноге. Можно, но недолго.
— Ладно, — сказала я. — Сделку можно перезапустить. Но есть условия. Первое — договор только на нас двоих, поровну. Второе — мамы в нём нет. Ни в каком виде. Три — недостающую сумму берём ипотекой, вместе платим. Четыре — ты садишься и считаешь, куда делись твои деньги из тумбочки. Потому что если ты не умеешь копить, то нам нельзя брать ипотеку. Мы утонем.
Олег кивал на каждом пункте, как автомат. Но на последнем замер.
— Ир, ну… там не четыре сотни. Там больше. Я просто… часть на запчасти для машины ушло. И на рыбалку. Ну, снасти там, лодочный мотор…
— Сколько?
— Ну… если точно, то около трёхсот восьмидесяти. Да.
— Три года копил. Получил триста восемьдесят тысяч. Олег, это по десять тысяч в месяц. У тебя один лодочный мотор сколько стоил?
— Ну, двадцать… Но бэушный! За двадцать! И он потом сломался, я его чинил…
— И сколько на запчасти для машины?
— Ну… сто двадцать, может. Но «Кia» — она же…
— Олег. У тебя «Кia» 2011 года. Ты в неё вложил сто двадцать тысяч. Она стоит сто пятьдесят. Ты понимаешь математику?
Он замолчал. Вот прямо как тогда, в агентстве. Тишина, в которой слышно, как на кухне тикает настенные часы — старые, с кукушкой, мамин подарок на свадьбу. Кукушка не работала уже лет пять, но тикать часы не перестали.
— Ир, я исправлюсь, — сказал он тихо.
Я не ответила. Взяла кружку из-под его кофе, пошла к раковине, открыла кран. Вода пошла горячая — значит, котельная работает, нормально. Намылила кружку, губкой прошлась. Олег сидел за столом и смотрел мне в спину.
— Ира.
— Что?
— Я не хочу разводиться. Я правда не хочу.
Я мыла кружку и думала. Не о разводе. И не о доме. Я думала о том, что двадцать лет — это долго. Что Олег — не злой человек. Он просто слабый в тех местах, где надо быть сильным. А его мать — сильная. И когда она говорит «оформи на меня», он оформляет, потому что так проще. Потому что с матерью спорить тяжелее, чем с женой. Жена простит. Мама — нет.
И вот в этом-то и была главная проблема. Не в доме. Не в деньгах. А в том, что при выборе между мамой и женой Олег всегда выберет маму. Не потому что любит больше — а потому что боится больше.
Я поставила кружку на сушилку. Вытерла руки полотенцем. Сальное, старое, с петухами — тоже мамино. Всё в этой квартире от Лидии Степановны. Полотенца, часы, занавески. Даже чайник — и тот она привезла со своей старой кухни. Я жила в чужом декоре и даже не замечала.
— Хорошо, — сказала я. — Садись за стол. Считай, куда ушли деньги. По месяцам, по суммам. Запиши всё. Если сможешь показать, на что потратил — разговор продолжим. Нет — я думаю, нам обоим стоит подумать, зачем мы вместе.
Олег встал, тяжело, будто ему сто лет. Пошёл в комнату за блокнотом. Я слышала, как он шуршит бумагами, роняет ручку, ругается шёпотом.
Потом позвонил телефон. Не мой — его. Мелодия — «Марш Радецкого». Это мамина мелодия, он поставил ей на определитель.
— Алло? — Олег взял трубку. Слушал. Лицо у него поменялось. Не побледнел — скорее окаменел. — Как? Когда?… Дядя Витя?… В каком он состоянии?… Ладно. Ладно, еду.
Он положил трубку и посмотрел на меня.
— Дядя Витя. Упал в гараже. Сломал шейку бедра. Мама в больнице с ним. Просит приехать.
Я молча сняла фартук и повесила на крючок.
— Поезжай. А я пока… побуду тут. Подумаю.
Олег кивнул, схватил куртку, ботинки, ключи. Дверь хлопнула. За окном заурчал мотор «Кia» и стих.
Я стояла на кухне одна. Часы тикали. Кукушка молчала. На сушилке блестела вымытая кружка.
И вот тут-то я подумала: а ведь Лидия Степановна сейчас в больнице, рядом с упавшим братом, без денег, без дачи (она же собиралась её продать, чтобы «вернуть часть»), и без сына, который только что выбрал — ну, или почти выбрал — жену. И что-то мне подсказывало, что из больницы она вернётся не с благодарностью, а с новым планом.
Но это уже, как говорится, совсем другая история.
