Она стояла у окна и смотрела, как во дворе ветер гоняет прошлогодний тополиный пух. В кухне тихо гудел холодильник. Из комнаты доносился приглушенный гул голосов, звон вилок о тарелки — те самые тарелки, которые она выбирала три дня назад в торговом центре.
Екатерина машинально взяла с сушилки полотенце, сложила его пополам, повесила обратно. Поправила банку с деревянными ложками. Вытерла невидимое пятно со столешницы. Руки делали привычную работу, а в голове крутилась одна и та же фраза, как заевшая пластинка: «Нормальные хозяйки заранее интересуются».
Она не знала, сколько простояла так. Может, пять минут. Может, пятнадцать. Время в кухне будто сгустилось, потекло медленно, как мёд.
В дверях возник Артём. Она услышала его шаги, но не обернулась.
— Кать, ну ты чего застряла? Все ждут.
— Кто ждёт? — спросила она, не поворачиваясь.
Он помолчал.
— Ну мама, папа, Вика. Ты же хотела накрыть на стол к чаю.
— Чай они привезли с собой? — спросила она.
Вопрос повис в воздухе. Артём переступил с ноги на ногу.
— Слушай, ну ты же знаешь маму. Она всегда так. Ну привезла и привезла, не выбрасывать же.
— Конечно, не выбрасывать, — кивнула Екатерина. — Пусть едят.
Она наконец повернулась. Артём стоял в дверном проёме, засунув руки в карманы брюк. Вид у него был виноватый, но в то же время какой-то отстранённый, будто он уже заранее устал от этого разговора.
— Иди к гостям, — сказала она. — Я сейчас подойду.
— Точно?
— Точно.
Он ушёл, а она открыла кран и долго мыла руки под ледяной водой, пока пальцы не онемели. Потом посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Бледное лицо, под глазами залегли тени. С утра она была другим человеком. Красилась перед зеркалом, подбирала серьги, улыбалась себе. Сейчас от той женщины не осталось ничего.
В комнату она вернулась, когда гости уже доедали привезённые котлеты. Её лазанья так и стояла нетронутой посреди стола, остывшая, с потрескавшейся корочкой.
— Екатерина, а вы чего ничего не едите? — спросил свёкор, накалывая на вилку солёный огурец.
— Я не голодна, — ответила она и села на свободный стул.
Тамара Сергеевна бросила на неё короткий взгляд и поджала губы.
— Вот поэтому у тебя кожа плохая, — заметила она. — Надо есть горячее, а не это. — Она неопределённо махнула вилкой в сторону лазаньи. — Эти запеканки только желудок забивают, и всё.
Вика хохотнула, не поднимая глаз от телефона.
— Мам, отстань, — сказал Артём.
— А что я такого сказала? Я как раз о её здоровье беспокоюсь. — Тамара Сергеевна аккуратно промокнула губы салфеткой. — И вообще, вы там в своём маникюре на ногти кладёте эти блестящие порошки, а потом пальцы в тесто суёте.
Екатерина сжала под столом край скатерти. Кремовая ткань, тонкая, с вышивкой по краям. Она сама её гладила утром.
— Я ничего не сую в тесто, — сказала она ровно. — У меня перчатки были.
— Перчатки! — хмыкнула Тамара Сергеевна. — Видали. В перчатках она, а хлеб всё равно сырой внутри.
— С чего вы взяли, что сырой?
— Так видно же. Корка светлая, на настоящем хлебе корка должна быть тёмная.
Это было бессмысленно. Бессмысленно возражать, объяснять, доказывать. Екатерина вдруг отчётливо поняла, что любой её ответ будет использован против неё. Любая попытка защититься превратится в повод для новой насмешки.
Она промолчала.
— Вот и правильно, молчи, — кивнула свекровь, неверно истолковав её молчание. — Учись, пока жива.
Геннадий Иванович доел вторую котлету, отодвинул тарелку и откинулся на стуле.
— Хорошо, — сказал он. — Ещё бы борща, но ладно.
— Завтра сварю, — пообещала Тамара Сергеевна. — А то некоторые не умеют нормальную еду готовить, им бы только на сковороде что-то поджарить.
Екатерина перевела взгляд на Артёма. Он сидел, уткнувшись в свою тарелку, и делал вид, что ничего не происходит. Его вилка двигалась размеренно, подцепляла кусочки картофельного пюре, подносила ко рту. Он не поднимал глаз. Ей вдруг захотелось, чтобы он хоть раз — один раз — положил ладонь на её руку под столом. Молча. Без слов. Просто чтобы она почувствовала, что он на её стороне.
Но он продолжал жевать.
Когда с основным блюдом было покончено, Тамара Сергеевна поднялась и, не спросив, отправилась на кухню ставить чайник. Екатерина услышала, как открываются шкафчики, гремит посуда, хлопает дверца холодильника. Всё это звучало как продолжение того же сговора: они приехали в чужой дом и заново обживают его под себя.
— Ну и порядки у вас, — донеслось из кухни. — Чашки вверх дном поставили, а пыль на них скапливается. Надо было наоборот.
— Мам, чашки помыть недолго, — подал голос Артём.
— Так зачем лишнюю работу делать? Сразу надо по уму ставить.
Вика наконец подняла голову от телефона и посмотрела на Екатерину. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни злобы — только любопытство. Так смотрят на аквариумную рыбку: шевелится? Дышит?
— Кать, а что за десерт под колпаком? — спросила она.
— Шоколадный торт с малиновым конфи.
— У-у-у, сложно как, — протянула Вика. — Малина дорогая сейчас.
— Я знаю.
— Ну и зачем столько денег тратить? Лучше бы что-нибудь попроще сделала. Шарлотку какую-нибудь.
— Я хотела праздник.
Вика пожала плечами и вернулась к телефону. Из кухни выплыла Тамара Сергеевна с подносом, на котором дымились чашки. Она расставила их по местам, окинула стол придирчивым взглядом и вздохнула.
— Торт твой где? Будем пробовать, раз уж ты так старалась.
Екатерина сняла стеклянный колпак. Торт стоял на белой фарфоровой тарелке, политый глазурью, с аккуратными веточками мяты по бокам. Она готовила его ночью, стоя над плитой, пока Артём смотрел футбол в гостиной. Глазурь не хотела ложиться ровно, и она переливала её три раза, пока не добилась нужной плотности.
Тамара Сергеевна наклонилась и понюхала.
— Пахнет коньяком, что ли?
— Это ваниль.
— Ну ваниль так ваниль. Режь давай.
Екатерина взяла нож. Руки почему-то дрожали, и она надеялась, что никто не заметит. Лезвие вошло в корж мягко, оставляя ровный срез. Она разложила куски по тарелкам.
Первым попробовал Геннадий Иванович. Зачерпнул ложкой, отправил в рот, прожевал.
— Сладко, — вынес вердикт.
— Мне нравится, — неожиданно сказал Артём.
— Тебе всё нравится, — фыркнула Вика.
— Мне не всё нравится.
— А что тебе не нравится?
— Оставьте вы его, — Тамара Сергеевна отломила кусочек бисквита. — Торт как торт. Ничего особенного. В следующий раз лучше творожный сделай. Полезнее и дешевле.
— Следующего раза не будет, — сказала Екатерина.
Эти слова вырвались сами. Тихо, но отчётливо. Она даже не успела подумать, прежде чем произнести их вслух.
В комнате повисла тишина.
— Это в каком смысле? — Тамара Сергеевна медленно опустила вилку на край тарелки.
— В том смысле, что я больше не буду устраивать для вас праздники.
— Ой-ой-ой, — пропела Вика. — Обиделась.
— Я не обиделась. Я просто устала.
— От чего устала-то? — Тамара Сергеевна откинулась на спинку стула. — Кто трудился? Кто продукты покупал? Кто котлеты делал? Я! Ты вообще к нашему приходу ничего путного не приготовила.
— Я готовила. Весь этот стол — это моя работа.
— Ну да, конечно. Одна запеканка и салатики в этих… — она брезгливо поморщилась, — в этих стаканах. Разве это еда?
— Это закуски.
— Закуски — это колбаса и сыр! — отчеканила Тамара Сергеевна. — А не эти ваши заморские штучки. Столько лет в семье, а элементарных вещей не знаешь.
Артём кашлянул и наконец поднял глаза.
— Мам, хватит. Ты перегибаешь.
— Что? Я перегибаю? — Тамара Сергеевна прижала ладонь к груди. — Артём, я всю жизнь тебя растила, кормила, а теперь ты позволяешь ей так со мной разговаривать?
— Кто тебе так разговаривает? — тихо спросила Екатерина. — Я не говорила ни слова против вас.
— А это тогда что? — свекровь указала на неё вилкой. — «Следующего раза не будет»? По-твоему, это не против?
— Это просто правда.
— Ну и отлично! — Тамара Сергеевна хлопнула ладонью по столу. — Не больно-то и хотелось. У нас дома нормальная еда, а не эти ваши… — она покрутила рукой в воздухе, подыскивая слово, — выдумки.
Геннадий Иванович молча допил чай и поставил чашку на блюдце.
— Всё, закругляемся, — произнёс он. — Уже поздно.
— Да, нам пора, — подхватила Вика и впервые за вечер убрала телефон в сумочку.
Они засобирались быстро, по-деловому. Тамара Сергеевна укладывала пустые контейнеры в сумку, звонко щёлкая крышками. Геннадий Иванович надевал пиджак, не глядя по сторонам. Вика красила губы перед зеркалом в прихожей.
Артём стоял у двери, не зная, что делать с руками.
— Может, ещё посидите? — произнёс он неуверенно. — Куда так рано?
— Нам пора, сынок, — отрезала Тамара Сергеевна, застёгивая пальто. — Вы, видимо, устали от гостей.
— Мам, никто не устал.
— Ну-ну.
Она повернулась к Екатерине и окинула её долгим взглядом, каким осматривают неудачную покупку, которую жалко выбросить, но и пользоваться уже не хочется.
— Спасибо за вечер, — сказала свекровь без тени улыбки.
— Пожалуйста, — ответила Екатерина.
Дверь за ними закрылась.
В квартире стало непривычно тихо. Слышно было, как в соседней комнате шумит лифт, увозящий гостей вниз. Екатерина вернулась в комнату и принялась убирать со стола. Двигалась она медленно, собирала тарелки, складывала салфетки. Кремовая скатерть была заляпана подливкой от котлет.
— Кать, — Артём остановился в дверях.
— Что?
— Давай помогу.
— Не надо.
Она отнесла тарелки на кухню, поставила их в раковину. Вода полилась, и звон посуды заполнил пространство. Артём всё-таки подошёл, встал рядом, но не решался ничего сказать.
— Почему ты молчал? — спросила она, не оборачиваясь.
Он тяжело вздохнул.
— А что я должен был сказать?
— Что-нибудь. Хоть что-нибудь.
— Кать, ты же сама знаешь мою маму. С ней спорить — только хуже.
— А со мной?
Он не ответил. Екатерина выключила воду и повернулась к нему. Артём выглядел уставшим, но не расстроенным. Казалось, ему просто хочется, чтобы этот вечер поскорее закончился.
— Твоя мать привезла еду в наш дом, — сказала она медленно, как будто объясняя ребёнку. — Привезла заранее. В сумке. И выложила на стол, как будто я не способна накормить гостей.
— Ну и что? Она всегда так делает.
— И тебя это устраивает?
— Меня это не устраивает. Но что я могу сделать?
— Ты можешь встать на мою сторону хотя бы раз.
Артём потёр переносицу.
— Кать, ну давай не будем. День рождения всё-таки.
— День рождения, — повторила она. — Твой день рождения. Тридцать два года. Я хотела, чтобы всё было идеально.
— Всё и было идеально.
— Не было.
Она сдёрнула с плеча кухонное полотенце и бросила на столешницу. Потом прошла в комнату и остановилась у стола. Лазанья всё ещё стояла посреди, остывшая и жалкая. Она подняла блюдо и понесла в кухню.
— Ты куда? — Артём проводил её взглядом.
— В мусор.
— Ты с ума сошла? Она же неиспорченная.
— Забери себе на завтрак. А лучше отнеси маме. Ей понравится — она же «спасла наш праздник».
Артём покачал головой.
— Ты сейчас говоришь как обиженный ребёнок.
— А ты выглядишь как человек, который сдался.
Она всё-таки выбросила лазанью. Открыла ведро, перевернула форму, и тяжелая масса плюхнулась на дно. За ней последовали салаты из креманок, закуски с тарталеток, половина нарезанного хлеба. Она выбрасывала всё это молча, с каким-то странным удовлетворением. Будто избавлялась не от еды, а от лживой надежды, что однажды всё изменится.
Артём смотрел на неё, прислонившись к косяку, и ничего не предпринимал.
— Тебе не кажется, что это немного… театрально? — сказал он наконец.
— Театрально?
— Ну да. Устроила сцену на пустом месте.
Екатерина остановилась. В руках у неё была стеклянная миска, с которой она собиралась снять пищевую плёнку.
— Пустое место, — медленно произнесла она. — Пустое место.
— Кать, ну а что такого произошло? Ну мама поворчала, как обычно. Ты не привыкла, что ли?
— Я не привыкла, Артём. И не хочу привыкать.
— Тогда что ты предлагаешь?
Она поставила миску обратно на стол.
— Я не знаю, что я предлагаю. Знаю только, что так больше не будет.
— Как — так?
— Я больше не собираюсь готовить для твоих родителей. Не буду ездить к ним на дачу, не буду терпеть их замечания. Не буду делать вид, что всё нормально.
— Это значит, что ты хочешь, чтобы я поссорился с семьёй?
— Это значит, что я хочу, чтобы ты был со мной.
Они стояли друг напротив друга. Артём — в расстёгнутой рубашке, с тенью щетины на щеках. Екатерина — босая, в фартуке, который так и не сняла с самого утра.
— Я с тобой, — сказал он тихо.
— Тогда почему я весь вечер чувствовала себя одинокой?
Он не нашёлся, что ответить.
Ночью она долго лежала без сна. Артём заснул быстро, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным и спокойным, будто ничего не случилось. Екатерина смотрела в потолок, на полоску света от уличного фонаря, и вспоминала.
Вспоминала, как на их свадьбе Тамара Сергеевна подошла к ней и сказала: «Ну, теперь ты наша, привыкай». Вспоминала, как на первом семейном обеде свекровь высыпала ей в тарелку соль «для вкуса», хотя Екатерина просила не солить. Вспоминала, как в прошлом году на Новый год она подарила свекрови шерстяную шаль, а та посмотрела на подарок и сказала: «И куда я это надену? В деревню на картошку?»
Эти мелочи накапливались годами, как песок в обуви. Сначала не замечаешь. Потом натирает. Потом каждая частица кажется острой, как стекло.
Она поднялась с кровати и вышла на кухню. На столе всё ещё стояла стеклянная миска с недоеденным десертом. Екатерина села на табурет, взяла ложку и прямо из миски съела кусок своего торта. Вкус показался ей каким-то чужим, будто готовила не она.
Телефон лежал на столе. Она взяла его и открыла семейный чат. Сообщение Вики всё ещё висело в переписке: «Хорошо, что мама всё предусмотрела». Под ним было несколько смайликов — смеющиеся до слёз рожицы, которые поставили, судя по всему, кузены.
Екатерина долго смотрела на экран. Потом написала сообщение:
«Спасибо, что приехали. Надеюсь, вам было вкусно. В следующий раз приезжайте со своей едой в свой дом».
И отправила.
Через минуту началось. Вика отреагировала первой — короткое «???». Потом подключилась Тамара Сергеевна. Сообщения сыпались одно за другим: «Что это значит?», «Артём, ты видишь, что пишет твоя жена?», «Совсем обнаглела».
Екатерина перевернула телефон экраном вниз и пошла спать.
Утром Артём сидел на кухне с красными глазами. Телефон лежал перед ним, экран то и дело вспыхивал уведомлениями.
— Ты зачем написала в общий чат? — спросил он, когда она вошла.
— Чтобы они знали.
— Они теперь названивают всем родственникам.
— Пусть.
Артём вздохнул и провёл ладонью по лицу.
— Мама с утра звонила. Сказала, что ты её опозорила перед всей семьёй.
— Я её опозорила? — Екатерина усмехнулась. — Она привезла в наш дом контейнеры с едой, как будто мы живём в голодном крае.
— Она просто хотела помочь.
— Помочь с чем? Я всё приготовила.
— Ну ты же знаешь, она всегда сомневается в чужой стряпне. Это не про тебя лично.
— А про кого? Про кого, Артём? Про нашу соседку снизу?
Он опять промолчал. Екатерина насыпала кофе в турку, поставила на плиту. В квартире пахло вчерашним праздником — ванилью, чесноком и чем-то неуловимо затхлым, как будто сам воздух устал.
— Я вчера не спала до четырёх, — сказала она. — Всё думала, что мне делать.
— И что надумала?
— Я больше не хочу видеть твоих родителей.
Артём поднял на неё взгляд.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— И что мне им сказать?
— Правду. Что твоя жена устала от унижений.
— Каких унижений? — он развёл руками. — Катя, ну ты преувеличиваешь. Ну поворчала мама, ну привезла котлеты. Разве это повод разрывать семью?
— Ты не понимаешь.
— Так объясни.
Она сняла турку с плиты, разлила кофе по чашкам, но пить не стала. Села напротив и впервые за утро посмотрела ему прямо в глаза.
— Пять лет. Пять лет я пытаюсь заслужить их одобрение. Готовлю, убираю, покупаю подарки. И каждый раз слышу одно и то же: не так, не то, не туда. Твоя мать никогда не приняла меня. Твой отец не помнит, как меня зовут, — он называет меня «эта» или «жена Артёма». Твоя сестра даже не здоровается, когда приходит в наш дом.
— Вика всегда была замкнутая.
— Она не замкнутая, Артём. Она просто считает меня пустым местом.
Он опустил глаза к чашке, повертел её в руках.
— И что теперь? Развод?
— Я этого не говорила.
— А что ты говоришь?
— Я говорю, что так больше не будет.
В дверях раздался звонок. Оба вздрогнули. Артём встал, прошёл в прихожую, посмотрел в глазок.
— Это мама, — сообщил он шёпотом.
— Не открывай.
— Кать, она же с дороги, наверняка волновалась.
— Волновалась? — Екатерина вышла из кухни. — Пусть волнуется дальше.
— Так нельзя.
— Можно.
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Слышала, как Артём всё-таки повернул замок. Как в прихожей раздался голос Тамары Сергеевны — громкий, возбуждённый:
— Ну и что это за цирк?! Я вам что, чужая? Почему ты не перезвонил? Телефон разрывается, вся родня спрашивает, что у вас там случилось!
— Мам, тише. Катя дома.
— А я и хочу, чтобы она слышала! — голос стал ещё громче. — Твоя жена меня по всему интернету опозорила, ты понимаешь?
Екатерина сидела на краю кровати. Перед ней на тумбочке стояла фотография в рамке — они с Артёмом на море, оба счастливые, загорелые. Ей было двадцать шесть. Тогда казалось, что всё впереди: семья, уют, общие традиции.
Она взяла фотографию и перевернула лицом вниз.
Из прихожей доносились обрывки разговора. Тамара Сергеевна требовала, чтобы Екатерина вышла и извинилась. Артём бубнил что-то невнятное. Вика — судя по всему, приехала тоже — поддакивала матери.
Екатерина сидела и слушала. И впервые за долгое время ей было спокойно. Не больно, не обидно — просто спокойно. Как будто внутри что-то догорело и погасло.
Через несколько минут в дверь постучали.
— Кать, выйди, пожалуйста, — голос Артёма звучал растерянно. — Мама хочет поговорить.
— Пусть говорит без меня.
— Она не уйдёт, пока не поговорит.
Екатерина подошла к двери и щёлкнула замком.
— Тогда пусть заночует у нас. У нас как раз еда осталась.
Она произнесла это спокойно, без злобы. И от этого спокойствия Артёму, кажется, стало ещё хуже.
— Катя, прекрати, — прошипел он. — Люди пришли, а ты спектакль устраиваешь.
— Это не спектакль, Артём. Это моя жизнь.
Она надела халат, собрала волосы в пучок и решительно вышла из спальни. В прихожей её встретили три пары глаз. Тамара Сергеевна — красная от возмущения, с поджатыми губами. Геннадий Иванович — хмурый, с полиэтиленовым пакетом, из которого торчала бутылка кефира. Вика — с телефоном, но впервые за долгое время смотрела на неё с интересом.
— Ну? — начала Тамара Сергеевна. — Может, объяснишься?
— Объяснюсь, — кивнула Екатерина. — Но сначала вы мне скажите одну вещь.
— Какую?
— Почему вы привезли в мой дом еду?
Свекровь опешила.
— Что?
— Почему. Вы. Привезли. В мой дом. Еду? — повторила Екатерина отчётливо. — Это же был не первый раз, да? Вы каждый праздник так делаете. Я помню: на Новый год вы привезли холодца, хотя я приготовила заливное. На Восьмое марта — салаты в контейнерах. На день рождения Артёма — котлеты. Вы вообще когда-нибудь пробовали то, что готовлю я?
Тамара Сергеевна замерла. Такого отпора она не ожидала.
— Я просто хотела, чтобы у сына на столе была нормальная еда, — произнесла она наконец.
— А я, значит, не способна её приготовить?
— Ну… мало ли. Ты же городская, привыкла к ресторанам. А семье нужна простая домашняя пища.
Екатерина покачала головой.
— Я пять лет готовлю дома. Каждый день. Завтраки, ужины, заготовки на зиму. Вы прекрасно это знаете.
— Ну знаю, и что?
— А то, что дело не в еде. Дело в том, что вы не хотите видеть во мне хозяйку. Вы всегда будете привозить свои котлеты, свои супы, свои огурцы. Потому что вам важно показать, кто здесь главный.
Тамара Сергеевна побледнела. Геннадий Иванович переступил с ноги на ногу. Вика опустила телефон.
— Артём, — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, что она несёт?
— Слышу, — тихо ответил он.
— И ты ничего не скажешь?
Артём посмотрел на Екатерину. В его глазах что-то дрогнуло — то ли страх, то ли усталость, то ли запоздалое понимание.
— Мам, — произнёс он. — Катя права.
Тамара Сергеевна открыла рот, но не нашлась, что ответить. В прихожей повисла звенящая тишина. Геннадий Иванович кашлянул. Вика сделала вид, что ей кто-то написал.
— Вот как, — наконец выговорила Тамара Сергеевна. — Вот как. Значит, права.
— Она права в том, что вы всегда привозите свою еду, — уточнил Артём. — Это правда некрасиво.
— Некрасиво? — свекровь всплеснула руками. — Некрасиво — это устраивать скандал из-за еды. Я вас кормила, старалась, а вы…
— Никто не просил нас кормить, — перебила Екатерина. — Мы взрослые люди. У нас свой дом, своя кухня. И если вы приходите к нам в гости, будьте добры вести себя как гости, а не как инспекция.
Тамара Сергеевна прижала руки к груди. На глазах у неё заблестели слёзы — то ли настоящие, то ли дежурные.
— Господи, — прошептала она. — Дожила. Собственная невестка выгоняет меня из дома сына.
— Я вас не выгоняю. Я прошу уважать меня.
— Уважать! — она усмехнулась сквозь слёзы. — А ты сама-то уважаешь? Вчера в чате написала гадость, сегодня дверь не открывала. Это, по-твоему, уважение?
— Это была реакция на ваше поведение, — ответила Екатерина. — Вы первая нарушили все границы.
— Какие ещё границы? — Тамара Сергеевна всплеснула руками. — Ты вообще откуда таких слов понабралась?
— Из жизни, Тамара Сергеевна. Из обычной жизни.
Тамара Сергеевна покачала головой, подхватила свою сумку и повернулась к выходу.
— Всё, ноги моей здесь больше не будет, — произнесла она с таким пафосом, что Екатерина едва сдержала нервный смех.
— Мам, подожди, — Артём шагнул следом. — Давай спокойно поговорим.
— О чём говорить? — она уже стояла на пороге. — Она тебя настраивает против нас. А ты, как тряпка, молчишь и киваешь.
— Я не настраиваю, — сказала Екатерина. — Я просто хочу, чтобы нас оставили в покое.
Свекровь обернулась и посмотрела на неё с такой ненавистью, что у Екатерины на мгновение перехватило дыхание.
— Ты ещё вспомнишь этот разговор, — произнесла Тамара Сергеевна. — Очень скоро вспомнишь.
Она вышла. Геннадий Иванович, не проронив ни слова, зашагал следом. Вика задержалась на секунду, бросила на бра
