Волк не отходил от гроба женщины, а затем врач выяснил шокирующую правду…
Продолжение
Медик ещё раз проверил пульс, приложил ладонь к шее Оксаны, затем посмотрел на напарницу. Та уже доставала из чемодана портативный дефибриллятор, и по её лицу Назар понял — что-то происходит. Не может происходить, но происходит.
— Есть пульс, — сказал врач, и голос у него сел. — Слабый, нитевидный, но есть.
По залу пронеслось. Люди начали переглядываться, кто-то ахнул, кто-то попятился к выходу. Назар стоял, держа Грома за ошейник, и не мог пошевелиться. Волк перестал рваться. Он стоял рядом и смотрел на Оксану, не отводя глаз, будто только этого и ждал.
Врач повернулся к людям и попросил освободить помещение. Началась суета. Кто-то выходил молча, крестясь, кто-то шёпотом ругался. Гроб пришлось сдвинуть с постамента. Оксану вытащили из него, уложили на каталку, начали реанимацию. Гром всё это время сидел у стены и не двигался. Только уши водил в такт каждому звуку.
Назар вышел на улицу и закурил прямо возле дверей, хотя не курил уже года три. Пальцы дрожали, сигарета гасла на ветру. Внутри всё смешалось — страх, недоверие, какая-то злость. На кого злость, он и сам не понимал. Может, на врача, который объявил смерть. Может, на себя, что поверил.
Скорая уехала, включив сирену. Грома пришлось буквально запихивать в машину к Назару — волк не хотел уходить, пока Оксану не увезли, и только потом запрыгнул на заднее сиденье, свернулся клубком и шумно выдохнул. Это был не вой, просто выдох, как у человека после долгого напряжения.
В больнице Назар просидел всю ночь в коридоре. Гром лежал у его ног, не спал, поднимал голову на каждый шаг врачей. Никто не выгонял — то ли потому, что видели волка, то ли просто не до того было. Назар сто раз за ночь подходил к ординаторской, спрашивал. Ему отвечали уклончиво: состояние крайне тяжёлое, идёт борьба.
Он тогда ещё не знал, что эта ночь в больнице — только начало. И что то, что произошло с Оксаной, не похоже ни на одну известную ему историю.
Но в ту ночь, когда наконец вышел дежурный реаниматолог и присел рядом на продавленный больничный стул, Назар приготовился к чему угодно, только не к тому, что услышал.
— Она стабильна, — сказал врач, снимая шапочку и устало потирая лоб. — Но то, что с ней произошло… Это не остановка сердца в обычном смысле. Это даже не кома.
— А что же?
— Метаболическая кататония. Глубокая. Похоже на летаргический сон, но есть нюансы. Она не просыпается, но мозг активен. Мы ввели препараты, сейчас она на аппаратах. Честно скажу — я с таким не сталкивался. Только в литературе читал.
Назар переспросил, но врач только развёл руками:
— Мы делаем всё возможное. Надо ждать.
И начались дни ожидания.
Первые дни
Больница жила своей жизнью. Утром пахло кашей и хлоркой, к обеду в коридоре на первом этаже собирались курящие посетители, вечером гудели лампы. Назар приезжал каждый день. Грома оставлял в машине, но окна приоткрыты, а в багажнике — миска с водой. Волк не скулил, просто смотрел через лобовое стекло на вход, провожая глазами каждого человека в белом халате.
Сначала Назару не разрешали в реанимацию. Он сидел в коридоре, смотрел на двери с табличкой «Посторонним вход запрещён», пытался представить, что там происходит. Представлялось плохо — трубки, провода, мониторы. Он ведь видел такие сцены только в кино. А теперь всё это крутится вокруг Оксаны, с которой он ещё месяц назад пил чай на её даче и спорил, надо ли варить варенье из сосновых шишек.
— Она всегда была странная, — тихо говорила её мать, Алла Борисовна, сидя рядом на том же продавленном стуле. — Ещё в детстве могла замереть на месте и долго смотреть в одну точку. Но мы думали — просто задумывается.
— Задумывается? — переспросил Назар.
— Ну да. Она могла так сидеть полчаса. Я зову — не слышит. Потом очнётся, улыбнётся и идёт дальше, как ни в чём не бывало.
Алла Борисовна замолчала, прижав к губам скомканный платок. Потом добавила:
— А однажды, ей лет восемь было, она заснула зимой на лавочке у дома. Мороз под двадцать. Мы её нашли через час. Трясли — не просыпается. Принесли домой, а она тёплая. Вся в снегу, но тёплая. Через час проснулась, попросила чай. Врачи потом руками разводили.
Назар слушал и чувствовал, как где-то в груди шевелится холодное понимание. То, что с Оксаной произошло, не началось вчера. Это шло к ней всю жизнь.
Странности
Он тогда вспомнил их первую встречу. Осень. Лес. Он пошёл проверять старую вырубку, потому что лесники жаловались на пришлых охотников. Был с Громом — волк тогда ещё плохо слушался, рвался в чащу. И вдруг замер у старой сосны, уставился вперёд. Назар подошёл ближе и увидел её — сидит на пне, без шапки, в лёгкой куртке, руки лежат на коленях, глаза открыты и смотрят в никуда.
Он подумал — пьяная или больная. Подошёл, спросил. Она не ответила. Тогда он тронул её за плечо — и Оксана вздрогнула, как от разряда, судорожно вдохнула и посмотрела на него так, будто впервые видела и не понимала, где находится.
— Ты как здесь? — спросил Назар.
— Не помню, — сказала она тогда. — Я шла… по тропинке. А потом ты подошёл.
— Ну ты и спать ходячая, — усмехнулся он, но по спине пробежал холодок.
Тогда он не придал этому значения. Малоли, переутомилась, может, давление упало. Всякое бывает. Тем более Гром сразу подошёл к ней, как к своей, положил голову на колени. А он вообще чужим не давался.
Теперь все эти эпизоды собирались в цепочку. Назар сидел в больничном коридоре и перебирал их в памяти, как старые фотографии.
Разговор с врачом
На третий день к нему вышла заведующая реанимацией. Женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Представилась — Зинаида Павловна. Пригласила в кабинет.
— Вы ей кем приходитесь? — спросила она сразу.
— Скорее другом, — ответил Назар. — Мы с Оксаной вместе работали. Точнее, она у меня на кордоне помогала с подранками. Животных лечила.
— Странный у вас друг, — врач открыла папку, полистала листы, поправила очки. — Анализы у неё противоречат друг другу. Температура тела падала до тридцати одного градуса вчера ночью. Сейчас тридцать шесть и три. Дыхание то учащается, то почти останавливается. Давление скачет. И это при том, что мы даём препараты. Парадоксальная реакция.
— Что это значит?
— Пока не знаю. Но знаю одно: стандартные протоколы с ней не работают. Нужно разбираться глубже. Я подала запрос в центр редких заболеваний. И ещё… я слышала про волка.
Назар поднял глаза.
— Это правда, что он почувствовал?
— Да. Я хотел увести его, но он не уходил. Будто знал.
Зинаида Павловна сняла очки, постучала дужкой по столу.
— Вы знаете, за свою практику я всякое слышала. Про собак, которые чуют рак. Про кошек, которые ложатся на больное место. Не в этом дело. Просто… Мне нужно собрать полный анамнез. Всё, что вы знаете о её образе жизни, привычках, странностях. Всё, что она сама рассказывала. Даже если это кажется бредом.
— Она не любила рассказывать. Она вообще мало говорила о себе.
— Но ведь что-то говорила.
Назар задумался. Да, что-то было. Но он не был уверен, что готов говорить об этом с врачом.
Воспоминания
Он вспомнил её слова одной ночью. Они сидели вдвоём на веранде после долгого дня. Гром лежал у крыльца, подняв морду к луне, и молчал. Оксана чистила кабачки, резала их на дольки, чтобы завялить для оленят.
— Знаешь, мне иногда кажется, что я не всегда здесь, — сказала она тогда, не поднимая головы. — Будто кто-то выключает меня на время. А потом включает обратно.
— В смысле?
— Ну… ты идёшь по улице и вдруг понимаешь, что не помнишь, как прошёл три перекрёстка. А потом — раз, и снова всё чётко.
— Это у всех бывает, — сказал Назар. — Мозг иногда экономит ресурсы.
— У меня не так, — она отложила нож, посмотрела на него серьёзно. — Я однажды потеряла целый день. Проснулась утром, а уже вечер. И такое не раз было. Сначала я думала — провалы из-за усталости. Потом поняла, что эти провалы не просто пустые. В них что-то происходит.
— Что-то?
Она тогда не ответила. Снова взяла кабачок, принялась резать. Тонко-тонко, колечки прозрачные. И добавила уже будто сама себе:
— Иногда я вижу то, что не должно случиться.
Назар тогда воспринял это как усталость. Малоли, целый день на ногах, животных кормить, обрабатывать, перевязывать. Любой начнёт заговариваться. Но теперь…
Теперь он сидел в кабинете врача и понимал, что должен рассказать всё. Даже если это выставит его дураком.
Диалог с врачом
— Она рассказывала, что у неё бывают провалы во времени, — начал Назар. — Не помнит часы, иногда дни. И ещё… Говорила, что видит то, что не должно случиться.
Врач не стала смеяться. Только кивнула, будто ждала этого.
— И что конкретно она видела?
— Однажды сказала мне: не ходи завтра на дальний маршрут. Я спросил почему. Она не ответила. А потом в тот день там дерево упало. Прямо на тропу, по которой я должен был идти. Если бы не её слова… меня бы просто раздавило.
Зинаида Павловна что-то записывала в блокнот. Потом спросила:
— Что-то ещё?
Назар вздохнул.
— Она рассказывала про сон. Один и тот же, повторяется с детства. Будто она лежит в белом платье среди цветов и не может пошевелиться. Но всё слышит. Чувствует. Люди вокруг неё говорят, плачут. А она не может подать знак. Даже моргнуть.
Врач подняла на него взгляд.
— И она вам рассказала это когда?
— Года полтора назад. Осенью. Мы сидели на её кухне, и вдруг она сказала: «Представляешь, какое это — быть похороненной заживо? Все думают, что ты умер, а ты всё чувствуешь». Я тогда разозлился. Сказал, чтобы не каркала.
— А она?
— Улыбнулась. Сказала, что глупости, что это просто сон.
Зинаида Павловна отложила ручку, сложила руки перед собой.
— Скажите, Назар… А у неё были в роду случаи летаргического сна? Может, бабушка, прабабушка?
— Я не знаю. Но её мать говорила, что в детстве с Оксаной такое случалось.
— Хорошо. Будем разбираться. Пока нужно подождать. Я запрошу данные из архива её районной поликлиники. Возможно, там есть записи о подобных эпизодах.
Назар вышел из кабинета с тяжёлой головой. Он никогда не верил в мистику, но то, что произошло с Оксаной, в привычные рамки не укладывалось. Слишком много совпадений. Слишком странный сон. И волк, который всё почувствовал.
Гром в больнице
На пятый день Назара пустили в реанимацию. Провели в отдельный бокс, где лежала Оксана. Она выглядела так же, как и в гробу, только теперь рядом гудели аппараты, а на лицо падал холодный свет лампы. Кожа серая, губы белые, но тёплые. Он коснулся её руки — пальцы не откликались, но пульс едва угадывался под запястьем.
Он сел на стул рядом, не зная, что говорить. В коридоре остался запах лекарств и хлорки. Назар сжимал её руку и думал о том, что они ведь даже не были близки по-настоящему. Не целовались, не признавались. Но она была ему ближе многих, с кем он делил постель. Её молчание было уютным, её присутствие — нужным.
— Прости, что не верил, — тихо сказал он. — Я не понимал. Но теперь понимаю. И я не оставлю тебя.
Он сам не заметил, как задремал на этом стуле, свесив голову на грудь. Проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо.
— Идите домой, — сказала медсестра. — Мы позвоним, если что-то изменится.
Назар вышел на улицу. Гром в машине поднял голову, вильнул хвостом, но остался лежать. Назар завёл мотор, немного постоял, глядя на светящиеся окна третьего этажа. Туда, где лежала Оксана.
Он не знал тогда, что в эту ночь всё изменится.
Ночной звонок
Телефон зазвонил в два часа ночи. Назар подскочил на кровати, не сразу сообразив, где находится. Рука нащупала телефон на тумбочке.
— Да.
— Назар, это Зинаида Павловна. Вам срочно нужно приехать.
— Что-то случилось?
— Оксана пришла в себя.
Он даже не спросил подробностей. Просто сбросил вызов, натянул джинсы, схватил куртку. Гром уже стоял у двери, будто всё знал.
В больницу летел, как сумасшедший. Ночной город размазывался за окном жёлтыми пятнами фонарей. Руки сводило от напряжения, пальцы побелели на руле.
В приёмном покое его встретила медсестра с тем же усталым лицом.
— Она не говорит, — предупредила она, ведя Назара по коридору. — Лежит с открытыми глазами. Врачи её осмотрели. Сознание есть, реакции на свет есть. Но ни слова.
— А что говорит врач?
— Зинаида Павловна в реанимации. Она вам сама всё объяснит.
В палате Оксана лежала на спине, отвернув голову к окну. Глаза открыты, но смотрели куда-то сквозь. Аппараты продолжали мерно пищать, но уже спокойнее.
Назар шагнул к кровати. Она не повернулась.
— Оксан…
Она медленно перевела взгляд на него. И Назар почувствовал, как внутри всё сжалось. В этом взгляде не было радости узнавания. Не было облегчения. Только глубокая, тяжёлая усталость — как будто она вернулась оттуда, откуда не хотела возвращаться.
— Ты меня слышишь?
Она моргнула. Один раз. Потом снова отвернулась к окну.
Назар сел на стул и взял её за руку. Рука была ледяной, несмотря на тёплое одеяло.
Первое слово
Она заговорила через два дня. И первым словом было не его имя.
— Гром, — сказала она сухими губами, едва шевеля ими.
— Он в машине, — ответил Назар. — Ждёт тебя.
— Он знал, — прошептала Оксана. — Он знал, что я не умерла.
— Он спас тебя.
Она покачала головой, и по щеке скатилась слеза.
— Не спас. Разбудил.
Тогда Назар ещё не понял, что она имеет в виду.
Рассказ Оксаны
Через несколько дней её перевели в обычную палату. Оксана была слаба, ела жидкую кашу, пила тёплый чай. Но с каждым днём говорила всё больше. И то, что она рассказала, перевернуло всё, что Назар знал о ней, о себе, о жизни вообще.
Это случилось вечером, когда за окном лил дождь. Гром спал на полу, положив морду на лапы. Оксана сидела на кровати, укрытая пледом, и смотрела на воду, стекающую по стеклу.
— Я помню, как вы стояли у гроба, — сказала она. — Все стояли. Я слышала каждое слово. Чувствовала прикосновения. Даже запах воска помню.
Назар молчал.
— Это самое страшное, — она повернулась к нему. — Я всё понимала, но не могла пошевелить даже пальцем. Ни вздохнуть, ни моргнуть. Полный паралич. Внутри крик, а снаружи тишина.
— Но почему? Как это произошло?
— Я не знаю, как это назвать. Со мной это уже случалось, но не так надолго. Обычно на несколько часов. Иногда на день. Я всегда думала — это особенность организма, наследственное. Но когда я увидела вас там… когда поняла, что вы меня хороните… Я решила, что всё, конец. Что в этот раз не вернусь.
Она замолчала, облизала сухие губы.
— А потом появился Гром. Я почувствовала его ещё до того, как увидела. Он дышал мне в лицо. И это… оно вытащило меня.
— В смысле?
— Я не знаю, как объяснить. Просто в какой-то момент я почувствовала его тепло. А потом — боль в груди. И это была самая приятная боль в моей жизни. Потому что я снова была в теле.
Назар сидел не шевелясь. Он не знал, верить ей или нет. Но то, что она описывала, было слишком детальным, чтобы выдумать. Она знала имена, слова, которые говорились у гроба. Она помнила, как он дрожащими руками отводил Грома. Как мама плакала и просила не трогать цветы.
— Почему ты не рассказала раньше? — наконец спросил он.
— А ты бы поверил?
Назар промолчал.
— Я и сама себе не верила. Думала — просто сон. А потом поняла, что это не сон. И стало страшно.
— Почему страшно?
— Потому что если это не сон, то что это? Я не знаю. И не знаю, когда повторится. Может, завтра. Может, через месяц. А может, в следующий раз никто не заметит. И меня правда похоронят.
Она опустила голову, и Назар увидел, как дрожат её руки, сжимающие край пледа.
— Я боюсь засыпать, — тихо сказала она. — Каждый раз думаю: а вдруг это опять? Вдруг я не проснусь?
Решение
Назар в тот вечер долго не мог уснуть. Сидел на кухне, смотрел в окно, гонял по кругу остывший чай. Гром лежал под столом, прижавшись к его ноге. Волк, который чуял смерть и жизнь лучше любых приборов.
И тогда Назар принял решение. Он поможет Оксане. Во всём разберётся. Найдёт врачей, которые не отмахнутся, не скажут «само пройдёт». Пусть это будет долго. Пусть это будет сложно. Но он не оставит её.
На следующий день он поехал к Алле Борисовне.
Та встретила его на пороге, ещё бледная от пережитого, но уже с чайником на плите. Назар сел за старенький кухонный стол, на котором стояла вазочка с пряниками, и задал вопрос, который мучил его с больницы:
— Расскажите мне всё, что знаете про её детство. Всё, даже то, что кажется неважным.
Алла Борисовна опустилась на табурет, сложила руки на коленях.
— Хорошо, — сказала она. — Но ты сядь. Это долгая история.
И она начала рассказывать.
Детство Оксаны
Родилась не как все
Это случилось в конце восьмидесятых, в небольшом посёлке, где ещё топили печи и ходили за водой к колонке. Оксана родилась на рассвете. Алла Борисовна тогда была молодой, ей едва исполнилось двадцать два. Роды принимали дома, потому что до роддома не довезли — не успели.
Ребёнок родился слабеньким, синюшным, и некоторое время не подавал признаков жизни. Повитуха уже качала головой, говорила «не жилец». Но девочка вдруг всхлипнула, задышала, а потом затихла снова. Только уже не по-мёртвому, а как будто уснула.
— Я тогда не придала значения, — рассказывала Алла Борисовна. — Малышка, что с неё взять. Поесть поест, поспит. Но потом я стала замечать: спит-то она не как остальные дети. Никогда не плачет, не ворочается. Положишь её в кроватку — как камешек лежит. Часами. Один раз я её трясла, звала, плакала сама. А она просто спит.
Первый раз это случилось, когда Оксане было чуть больше года. Алла Борисовна уложила её на дневной сон, а сама пошла в огород. Вернулась через два часа — дочь лежит в той же позе, даже одеяльце не сбилось. Мать начала тормошить её — никакой реакции. Вызвала фельдшера. Та приехала, осмотрела, послушала сердце.
— Да живая она, — сказала фельдшер. — Спит крепко. Бывает у некоторых.
А девочка проспала ещё девять часов. Без пробуждений, без плача. И проснулась, как ни в чём не бывало, потянулась к соске.
Школьные годы
В школе Оксана была тихой, незаметной. Училась ровно, без блеска, но и без провалов. Учителя её не замечали — сидит на последней парте, рисует что-то в тетради. Подруг у неё не было.
— Она всегда была сама по себе, — говорила Алла Борисовна. — Я спрашиваю: «С кем гуляла?» А она пожимает плечами: «Ни с кем. Я в лесу была».
Лес был рядом — сразу за огородом начинался. Оксана уходила туда одна, иногда на целый день. Возвращалась с полными карманами веточек, шишек, каких-то корешков. И не уставала. Мать сначала боялась, ругала. Потом привыкла.
Однажды Оксана пришла домой и спокойно сказала:
— Завтра дождь будет. К обеду начнётся.
Мать посмотрела на небо — чистое, ни облачка. Но на следующий день к полудню и правда набежали тучи, грянул ливень. И с тех пор такие предсказания стали обычным делом. Оксана всегда знала, когда пойдёт дождь, когда будет ветер. Иногда за несколько дней.
— Я не знаю, как она это чувствовала, — Алла Борисовна пожала плечами. — Может, по деревьям каким-то. Может, по воздуху. Но она никогда не ошибалась.
Однажды, когда Оксане было лет четырнадцать, она разбудила мать посреди ночи.
— Бабушка умерла, — сказала она.
— Ты что, сон приснился? — испугалась Алла Борисовна.
— Нет, — ответила девочка и снова легла спать.
А через час позвонила тётя из соседнего посёлка и сообщила, что бабушка умерла.
Разговоры с матерью
Алла Борисовна налила Назару ещё чая, пододвинула вазочку с пряниками. Руки у неё дрожали, но голос оставался спокойным.
— Я знала, что она не такая, как все. Но что я могла сделать? Врачи говорили — здорова. Учителя — способная, но ленивая. А я видела: она не ленивая. Она просто живёт как-то иначе.
— Почему вы раньше не рассказали мне это? — спросил Назар.
— А разве это расскажешь? — Алла Борисовна посмотрела на него усталыми глазами. — Кому говорить? Врачам? Они в сказки не верят. А ей самой я не хотела лишний раз напоминать. Она и так всю жизнь старалась быть обычной.
— Но вы же видите, что с ней происходит.
— Вижу. И боюсь. Очень боюсь.
Она поставила чашку на стол, и Назар заметил, как по её щеке скатилась слеза.
— Если бы ты знал, сколько ночей я простояла над её кроваткой, слушая, дышит она или нет…
Записи в старом дневнике
Перед уходом Алла Борисовна достала из шкафа старую картонную коробку. Внутри лежали пожелтевшие тетради, письма, какие-то документы.
— Это её. Она вела дневник в юности. Я нашла его, когда она уехала в город. Читать не хотела, но… Прочитала. Может, тебе поможет.
Назар взял коробку и поехал домой.
В тот вечер он сидел на кухне и листал тетради. Почерк у Оксаны был ровный, буквы мелкие, как бисер. В дневнике было много записей, но не ежедневных. Иногда она писала раз в месяц, иногда раз в полгода.
На одной из страниц, датированной серединой нулевых, он нашёл то, что заставило его застыть с тетрадью в руках.
«Сегодня снова был провал. Я очнулась в три часа ночи, на полу, возле холодильника. Не помню, как там оказалась. В руке — ложка. На плите — кастрюля с недоваренным рисом. Вода выкипела. Страшно подумать, что было бы, если бы я не очнулась. Наверное, сгорел бы дом.
Мама говорит, что у меня просто лунатизм. Но я-то знаю, что это не так. Во время этих провалов я не хожу и не делаю ничего. Я просто замираю. Как будто кто-то ставит меня на паузу.
Сегодня я поняла: это не болезнь. Это что-то другое. Я не знаю, как объяснить. Но когда я в этом состоянии, я будто вижу мир изнутри. Не глазами. Чем-то другим. Я вижу, как растёт трава. Как течёт вода под землёй. Как дышит дерево. Всё такое медленное, глубокое.
И мне страшно. Потому что если однажды я не вернусь, я останусь там навсегда».
Назар перечитал этот абзац три раза. Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове шумело.
Знакомство с Громом
Назар впервые увидел Грома зимой. Волк был ещё щенком, тощим, ободранным, с перебитой лапой. Он лежал у дороги, в снегу, и тихо скулил. Назар тогда проезжал мимо на снегоходе, заметил движение. Остановился.
Щенок приподнял голову, посмотрел на него и снова уронил морду в снег. Он не рычал, не пытался уползти. Просто смотрел. И в этом взгляде было такое отчаяние, что Назар, не раздумывая, снял куртку, завернул зверя и повёз на кордон.
Он не знал, выживет ли щенок. Думал, к утру не станет. Но Гром выжил. Назвал его так за голос — когда волк подрос, его вой был похож на далёкий раскат грома.
Оксана появилась на кордоне позже. Она откликнулась на объявление о помощи с ранеными птицами, которых Назар подбирал в лесу. Приехала на потрёпанном автобусе с рюкзаком за плечами. Гром, который тогда уже был размером с хорошую овчарку, сразу подошёл к ней, обнюхал, сел рядом и положил голову ей на колени.
— Он у тебя ручной, — удивилась Оксана.
— Он не ручной, — ответил Назар. — Он дикий. Просто тебя принял.
Теперь, вспоминая этот момент, Назар понимал: зверь почуял в ней что-то такое, что он сам понял только годы спустя
