Новая рассада и старые грабли
Я закрыла книгу.
Не резко, не с вызовом. Просто заложила страницу пальцем, подняла глаза и посмотрела на эту палку, которую Галина Степановна совала мне, как эстафетную палочку. Как будто я должна была вскочить и побежать.
— Наташа, ты оглохла? Я кому говорю — бери тяпку, грядки с осени не перекопаны толком.
Галина Степановна стояла надо мной в своей неизменной ситцевой панамке с обвисшими полями. Панамку эту я помнила лет десять, не меньше. Она выгорела до состояния ветоши, но свекровь принципиально не покупала новую — зачем, эта ещё послужит.
— Я не оглохла, — сказала я.
И замолчала.
Вот просто замолчала и всё. Не стала объяснять, не стала оправдываться. Взяла и замолчала.
Андрей как раз выгружал из багажника пакеты с продуктами. Он замер с этими пакетами в обеих руках и уставился на меня. Я видела его лицо — растерянное, немного испуганное. Так смотрят на собаку, которая десять лет виляла хвостом, а потом вдруг зарычала.
— Наташ, ну чего ты, — начал он примирительно. — Мам, ну подожди ты со своими грядками, дай людям доехать хотя бы.
— Доехать? — Галина Степановна всплеснула руками. — А кто работать будет? Пушкин?
Я снова открыла книгу.
В саду повисла тишина. Такая тишина, какая бывает только на дачах в мае — с жужжанием первых шмелей, с далёким лаем соседской собаки и с отчётливым скрипом мозгов моей дражайшей родни.
Светлана ещё не приехала. Она вообще редко появлялась раньше полудня. Ребёнок, низкая зарплата, тяжёлая жизнь — стандартный набор оправданий, который работал безотказно уже много лет. Я даже иногда думала: а что будет, когда ребёнок вырастет, зарплата повысится, а жизнь наладится? Что тогда придумает Галина Степановна?
Впрочем, какая мне теперь разница.
Я сидела на своём ярко-жёлтом стуле, который купила специально для этого дня в магазине «Всё для дачи» за полторы тысячи рублей. Он был дешёвый, пластиковый, с неудобной спинкой, но зато кричащего, невозможно жёлтого цвета. Я специально выбирала такой, чтобы бросался в глаза. Чтобы его было видно с любого конца участка. Чтобы каждый раз, когда Галина Степановна смотрела в мою сторону, она видела этот стул и меня на нём — с книгой, с телефоном, с чашкой кофе. С чем угодно, кроме лопаты.
Андрей поставил пакеты на землю и подошёл ко мне. Присел на корточки рядом со стулом. От него пахло потом и бензином — мы ехали два часа в пробке, кондиционер в машине сломался ещё в прошлом году.
— Наташ, ну ты чего, а? — он говорил тихо, почти шёпотом. — Ну хочешь, я сам эти грядки перекопаю? Хочешь, давай вместе? Ты чего сидишь-то?
— Сижу, — сказала я. — Отдыхаю.
— От чего ты отдыхаешь? Мы ж только приехали.
Я перевернула страницу, хотя не прочитала ни строчки. Буквы расплывались перед глазами, но я продолжала делать вид, что читаю.
— От всего, Андрей. От всего отдыхаю.
Он потоптался ещё немного, вздохнул, поднялся и пошёл к машине. Я слышала, как он бубнит что-то себе под нос, но слов разобрать не могла. Да и не хотела, честно говоря.
Галина Степановна тем временем демонстративно взяла тяпку сама. Она прошла мимо меня, специально задев мой стул бедром, и направилась к грядкам. Шла она медленно, тяжело — радикулит мучил её каждую весну, но признавать это вслух она отказывалась.
— Ничего-ничего, — говорила она громко, явно в расчёте на то, что я услышу. — Пока молодая сидит, старая поработает. Ничего страшного. Мы привыкшие. Мы не гордые.
Я не ответила.
Через час приехала Светлана.
Она выгрузилась из такси с видом королевы, прибывшей в летнюю резиденцию. Сына своего, пятилетнего Артёмку, она вела за руку, а в другой руке держала пакет с чипсами и газировкой.
— Ой, мам, привет! — она чмокнула Галину Степановну в щёку. — Ой, Наташа уже здесь? Привет. А чего это ты… это… сидишь?
Светлана оглядела меня с ног до головы. Жёлтый стул явно не вписывался в её картину мира. В её картине мира я должна была стоять в позе буквы «зю» над грядкой с морковкой.
— Отдыхаю, — сказала я.
Светлана моргнула. Потом ещё раз моргнула. Потом перевела взгляд на мать.
— Мам, а чего это она?
— А я знаю? — Галина Степановна разогнулась, держась за поясницу. — Приехала, села и сидит. Как барыня.
— Может, заболела? — предположила Светлана без всякого сочувствия. Скорее с надеждой, что если заболела, то заразно, и надо держаться подальше.
— Здорова я, — сказала я. — Абсолютно здорова.
Артёмка тем временем уже носился по участку, сшибая всё на своём пути. Он наступил на рассаду перцев, которую Галина Степановна выставила на солнце, опрокинул ведро с водой и чуть не сорвал верёвку с сохнущим бельём, которое свекровь предусмотрительно постирала ещё вчера.
— Артём! — закричала Светлана. — Ну-ка иди сюда! Сколько раз тебе говорить!
Но Артёмка не слушал. Он уже нашёл палку и радостно лупил ею по стволу яблони, сбивая первые завязи.
— Забери у него палку! — закричала Галина Степановна. — Он мне всю яблоню погубит!
Светлана тяжело вздохнула, отложила телефон и пошла ловить сына. Это заняло у неё минут пятнадцать, в течение которых я спокойно сидела на своём стуле и наблюдала за происходящим.
Раньше я бы уже три раза вскочила. Побежала бы спасать рассаду, поднимать ведро, отбирать палку. Раньше я чувствовала ответственность за всё, что происходит на этом участке. За каждый куст, за каждую грядку, за каждую банку в погребе.
Теперь — нет.
Теперь я чувствовала только странную, непривычную лёгкость. Как будто с плеч сняли рюкзак с кирпичами, который я таскала десять лет.
К обеду ситуация накалилась.
Галина Степановна нажарила картошки с луком — традиционное дачное блюдо, которое она готовила каждые выходные. Картошка пригорела, потому что свекровь одновременно пыталась и готовить, и работать в огороде. Раньше эти две задачи делились между нами: я работала в огороде, она готовила. Или наоборот. Но никогда — одна и та же.
— Садитесь есть! — крикнула она. — Всё готово!
Андрей и Светлана немедленно потянулись к столу. Я встала со своего стула, подошла, села.
— А тарелки кто будет расставлять? — спросила Галина Степановна, глядя прямо на меня.
— Не знаю, — сказала я. — Кто хочет, тот и будет.
Повисла пауза.
Светлана смотрела в телефон. Андрей смотрел в потолок летней кухни, как будто там были написаны ответы на все вопросы. Галина Степановна смотрела на меня с таким выражением, будто у меня выросла вторая голова.
— Наталья, — сказала она ледяным тоном. — Ты что себе позволяешь?
— Ничего, — я пожала плечами. — Я просто спросила.
— Ты не спросила, ты хамишь!
— Мам, ну перестань, — подал голос Андрей. — Давайте просто поедим спокойно.
— Поедим? — Галина Степановна всплеснула руками. — А кто тарелки поставит? Кто хлеб нарежет? Кто салат заправит? Пушкин?
— Почему обязательно Пушкин? — сказала я. — Почему не Светлана, например?
Светлана оторвалась от телефона. На её лице появилось выражение глубочайшего изумления, какое бывает у человека, которого внезапно попросили сделать что-то, чего он не делает никогда.
— А я-то тут при чём? — спросила она.
— Ты тоже здесь живёшь. Ты тоже ешь. Почему бы тебе не поставить тарелки?
— У меня ребёнок! — выпалила Светлана. — И вообще, я устала. Я с работы.
Я посмотрела на неё. Потом на Галину Степановну. Потом на Андрея.
— У меня тоже ребёнок, — сказала я тихо. — И я тоже с работы. Только мой ребёнок сейчас у моей мамы, потому что в прошлые выходные Артёмка разбил ему нос качелями, а ты, Света, даже не извинилась. И моя зарплата, между прочим, ненамного выше твоей. Просто я не жалуюсь.
Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Это что такое? — прошептала Галина Степановна. — Это что за разговоры?
— Нормальные разговоры, — сказала я. — Давно пора было их начать.
Я встала из-за стола, взяла свою тарелку, положила в неё картошки и вернулась на свой жёлтый стул.
Никто не сказал ни слова.
Вечерние откровения
Вечером, когда солнце начало садиться и комары вышли на охоту, я сидела на крыльце и смотрела, как Андрей разжигает мангал. Он делал это медленно, неумело — обычно это была моя обязанность. Я разжигала мангал, я мариновала мясо, я следила за углями и снимала шашлык в тот самый момент, когда он достигал идеальной готовности.
Андрей же сейчас делал всё неправильно. Угли не разгорались, мясо подгорало, дым валил в глаза.
Я смотрела на это и ничего не делала.
— Может, поможешь? — спросил он жалобно.
— Может, и помогу, — сказала я. — А может, и нет. Я ещё не решила.
— Наташ, ну чего ты начинаешь? Из-за кувшинов, что ли, этих дурацких?
Я усмехнулась. Кувшины. Он думал, что дело в кувшинах.
Кувшинов было сто двадцать штук. Я купила их на свои деньги три года назад, когда старые бутылки и канистры пришли в негодность. Сто двадцать пластиковых пятилитровых бутылок, которые я наполняла водой всё лето и расставляла по всему участку — для полива томатов в теплице. Томаты — это была моя идея. Я построила теплицу на свои премиальные. Я купила семена, вырастила рассаду, пикировала, подвязывала, пасынковала. Я поливала их каждые выходные, каждую чёртову субботу и каждое чёртово воскресенье, пока остальные отдыхали.
А осенью Галина Степановна сказала Светлане: «Забирай банки, тебе нужнее».
— Дело не в кувшинах, Андрей, — сказала я. — Дело во всём.
— В чём — во всём?
— Во мне. В тебе. В твоей маме. В твоей сестре. В том, что десять лет я в этом саду как бесплатная рабочая сила, а вы все делаете вид, что так и надо.
Андрей отложил шампуры и подошёл ко мне. Сел рядом на ступеньку. От него пахло дымом и уксусом из маринада.
— Я не делаю вид, — сказал он тихо. — Я просто… ну ты же знаешь маму. Она такая.
— Знаю. Поэтому и молчала десять лет. А теперь не хочу молчать.
— И что, мы теперь вообще работать не будем? Сад зарастёт?
— Пусть зарастает, — сказала я. — Или пусть твоя мама сама его обрабатывает. Или твоя сестра. Или ты. Почему это всегда должна быть я?
Андрей долго молчал. Потом вздохнул:
— Наташ, ну ты же знаешь, я не умею. У меня руки не оттуда растут.
— Научись.
— В сорок лет?
— В сорок лет самое время.
Он снова замолчал. В мангале наконец-то разгорелись угли, и он пошёл ставить шампуры. Я осталась на крыльце.
Через полчаса пришла Светлана. Она была в лосинах и растянутой футболке, с растрёпанным пучком на голове. Видимо, только что проснулась после дневного сна.
— А ты чего не помогаешь? — спросила она меня.
— А ты?
— Я с ребёнком!
— Ребёнок спит.
Светлана закатила глаза и села рядом. Достала телефон, полистала ленту. Потом вдруг сказала, не глядя на меня:
— Слушай, ну а чего ты взъелась-то? Жили же нормально столько лет.
— Это ты нормально жила, Свет. А я пахала.
— Ну я же не виновата, что у меня…
— Ребёнок и низкая зарплата, я помню, — перебила я. — Только у меня тоже ребёнок. И зарплата у меня была такая же, пока я не пошла на вторую работу. А знаешь, почему я пошла на вторую работу?
— Почему?
— Потому что твоя мама сказала, что мне нужно больше зарабатывать. Что я плохая жена для Андрея. Что я не умею экономить. И я пошла на вторую работу. А потом на третью. А потом оказалось, что я ещё и сад должна обрабатывать. И консервацию делать. И за всеми убирать. И при этом не жаловаться.
Светлана молчала. Впервые на моей памяти она не нашлась с ответом.
— Я не знала, — сказала она наконец.
— Ты не хотела знать. Это разные вещи.
Мясо подгорело. Андрей снимал шампуры с мангала, ругаясь сквозь зубы и обжигая пальцы. Галина Степановна стояла рядом и давала ценные указания, от которых шашлык лучше не становился. Артёмка проснулся и требовал мороженого.
Обычный дачный вечер. Всё как всегда.
Только я сидела на жёлтом стуле и ничего не делала.
И это было лучшее, что со мной случалось за последние десять лет.
Утро следующего дня
Я проснулась от того, что кто-то громыхал вёдрами на веранде. Судя по звуку, Галина Степановна пыталась намекнуть мне, что пора вставать и идти поливать огород. Часы показывали половину седьмого.
Я перевернулась на другой бок.
В соседней комнате скрипнула кровать — Андрей тоже проснулся. Через минуту он вошёл ко мне с виноватым лицом.
— Наташ, там мама говорит, что надо помидоры полить, пока солнце не встало.
— Пусть польёт.
— У неё спина болит.
— Пусть Светлана польёт.
— Света спит.
— Разбуди.
Андрей потоптался на пороге, не зная, что делать. Я видела, что он разрывается между привычкой мне подчиняться и новой, непривычной ситуацией, в которой я отказываюсь подчиняться всем.
— Слушай, — сказал он наконец, — я сам полью, ладно? Просто ты скажи, что там надо делать.
— Включить насос, размотать шланг, полить грядки. Только насос сломан, забыл? С осени сломан. Ты обещал починить.
— А, ну да, — он почесал затылок. — Точно. А как же вы тогда поливали?
— Вручную. Вёдрами. Сто двадцать кувшинов, помнишь?
— Помню.
— Твоя мама их отдала Светлане. Так что теперь поливать не из чего. Разве что из чайника.
Андрей постоял ещё немного и ушёл. Я слышала, как он разговаривает с матерью на веранде, но слов разобрать не могла.
Через пятнадцать минут дверь открылась снова. На этот раз на пороге стояла сама Галина Степановна. Она была в халате и тапочках, волосы растрёпаны, лицо красное.
— Наталья, — сказала она голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Что значит — из чайника? Где кувшины?
— У Светланы, — сказала я, не вставая с кровати. — Вы же сами ей отдали. Осенью. Сказали, что ей нужнее.
— Я отдала ей банки с консервацией! А кувшины…
— И кувшины, — перебила я. — Заодно. Она забрала всё.
Галина Степановна открыла рот и закрыла его. Потом ещё раз открыла.
— Зачем ты ей отдала кувшины?
— Не я. Вы. Вы сказали: «У неё ребёнок и маленькая зарплата, ей это нужнее». Вот она и забрала.
— Я говорила про банки! Про консервацию!
— А я говорила про кувшины. Но вы же меня никогда не слушаете.
Я села на кровати и посмотрела свекрови прямо в глаза. Впервые за десять лет я не чувствовала ни страха, ни вины, ни желания оправдываться. Только спокойствие. Странное, глубокое спокойствие человека, который наконец-то перестал тащить чужой воз.
— Если хотите поливать огород — покупайте новые кувшины, — сказала я. — Или чините насос. Или пусть Светлана вернёт старые. Я свои кувшины не отдам. Я их купила на свои деньги. И носила в них воду на своём горбу. А теперь их нет. Так что вопрос с поливом — не ко мне.
Галина Степановна вышла, хлопнув дверью.
Я снова легла и закрыла глаза. За стеной было слышно, как она кричит на Андрея, а тот что-то бубнит в ответ. Потом проснулась Светлана, и крик стал громче. Потом заплакал Артёмка.
Обычное дачное утро.
Только теперь не я бегала с вёдрами, а все остальные бегали вокруг меня.
Возвращение Светланы с кувшинами
Светлана приехала в город и вернулась обратно к обеду. Она привезла кувшины. Точнее, то, что от них осталось.
— Вот, — сказала она, выгружая из багажника такси грязные, мятые бутылки. — Я их не мыла, извините. Просто сложила в сарае, они там всю зиму простояли.
Я вышла на крыльцо и посмотрела на кучу пластика. Из ста двадцати штук уцелело от силы семьдесят. Остальные были треснутые, мятые или без крышек. Некоторые пожелтели от времени, на других была плесень.
— А где остальные? — спросила Галина Степановна.
— Не знаю, — Светлана пожала плечами. — Наверное, выбросила. Они были грязные, я подумала — зачем они нужны.
— Как это зачем? — свекровь всплеснула руками. — А поливать чем?
— Ну купите новые. Они же копейки стоят.
— Копейки? — я не выдержала и рассмеялась. — Конечно, копейки. Всего-то по сорок рублей штука. Умножаем на сто двадцать — получаем почти пять тысяч. Плюс моё время, плюс бензин до магазина и обратно. Да, сущие копейки.
Светлана нахмурилась. Она явно не ожидала, что я начну считать.
— Ну я же не нарочно, — сказала она. — Откуда я знала, что они тебе нужны?
— Ты не знала, что кувшины для полива нужны в саду? Серьёзно?
— Я думала, вы купили новые.
— На какие деньги? — спросила я. — Ты давала деньги на сад? За десять лет ты хоть раз скидывалась на рассаду, на удобрения, на ремонт теплицы?
Светлана молчала. Андрей стоял в стороне и делал вид, что его здесь нет. Галина Степановна смотрела то на меня, то на дочь, и её лицо выражало сложную гамму чувств — от раздражения до растерянности.
— Ладно, — сказала я. — Раз ты привезла кувшины, значит, будешь поливать.
— В смысле — я?
— Ты испортила инвентарь — ты и работай. Или возвращай деньги. Что выбираешь?
— Мам! — Светлана обернулась к Галине Степановне в поисках поддержки. — Скажи ей!
Но свекровь неожиданно промолчала. Она смотрела на кучу грязного пластика и, кажется, начала что-то понимать. Или, по крайней мере, задумываться.
— Мам!
— А что я скажу? — Галина Степановна развела руками. — Ты взяла — тебе и разбираться.
Это было что-то новое. Раньше свекровь всегда вставала на сторону дочери. Всегда. В любой ситуации. Даже когда Светлана была очевидно неправа. А тут вдруг — «тебе и разбираться».
Светлана стояла, открыв рот. Потом резко развернулась и пошла к дому, бросив кувшины на дорожке.
— Вот и поливай сама! — крикнула она уже с крыльца.
Я посмотрела на кувшины. Потом на Галину Степановну. Потом на Андрея. Потом снова перевела взгляд на Галину Степановну.
— Я их не понесу, — сказала я спокойно.
— Я и не прошу, — сказала свекровь.
И ушла в дом.
Андрей подошёл к куче, потрогал одну бутылку носком ботинка, вздохнул:
— Может, ну их, эти кувшины? Давай я завтра насос починю.
— Завтра, — повторила я. — Ты уже полгода обещаешь.
— Ну правда починю. Честное слово.
— Хорошо. Поверю. Но кувшины всё равно не понесу.
Андрей кивнул и тоже ушёл. А я осталась на крыльце, глядя, как ветер катает по дорожке пустые пластиковые бутылки.
Разговор на кухне
Вечером, когда Артёмку уложили спать, а Светлана уехала в город (сказала, что у неё срочные дела, но я подозревала, что она просто сбежала), Галина Степановна позвала меня на кухню.
— Чаю попьём? — спросила она.
Я пожала плечами и села за стол. Свекровь поставила чайник, достала вазочку с сушками — теми самыми, магазинными, которые я покупала каждые выходные, потому что домашнюю выпечку съедали быстрее, чем я успевала её готовить.
— Я хотела поговорить, — сказала Галина Степановна, разливая чай. — Просто поговорить. Без криков.
— Говорите.
— Ты изменилась, Наташа. Сильно изменилась.
— Да, — согласилась я. — Изменилась.
— Что случилось? Тебя кто-то обидел? Андрей что-то сделал?
— Андрей ничего не делал. В этом-то и проблема.
Галина Степановна поджала губы. Она всегда так делала, когда не знала, что ответить.
— Ты же знаешь, я никогда не хотела тебя обидеть, — сказала она наконец. — Просто так получилось.
— Что получилось?
— Ну… всё это. Света, она же моя дочь. И у неё действительно трудно. А ты сильная. Ты справляешься. Я думала, тебе не трудно.
Я отхлебнула чай, обожгла язык и поморщилась.
— Мне трудно, Галина Степановна. Мне очень трудно. Просто я не жалуюсь. Это разные вещи.
— Почему ты не говорила?
— Говорила. Много раз. Но вы не слушали. Андрей не слушал. Света не слушала. Вы все думали, что это нормально — что я работаю на трёх работах, веду хозяйство, обрабатываю сад и при этом улыбаюсь. А это не нормально.
Свекровь долго молчала, крутя в руках чашку. За окном темнело. В соседней комнате гудел телевизор — Андрей смотрел какой-то футбольный матч, делая вид, что его ничего не касается.
— Знаешь, — сказала Галина Степановна тихо, — когда я была молодая, мы жили в деревне. У нас было хозяйство — корова, свиньи, куры, огород двадцать соток. Я вставала в четыре утра, доила корову, кормила скотину, потом бежала на работу в сельсовет, потом опять домой — кормить, доить, поливать. И никто мне не помогал. Муж пил. Дети были маленькие. Я думала — так и надо. Думала — женская доля такая. Терпеть и тянуть.
Она замолчала, глядя куда-то в стену. Я видела её лицо — усталое, морщинистое, с тёмными кругами под глазами. Сейчас она выглядела не как властная свекровь, а как обычная пожилая женщина, которая очень много работала и очень мало отдыхала.
— Может, поэтому, — продолжала она, — я думала, что и ты должна терпеть. Что это нормально. Что ты сильная — значит, справишься. А о Свете надо заботиться, потому что она слабая. Я ошиблась, да?
Я не ответила. Просто молча смотрела на неё.
— Я не хотела, чтобы ты надорвалась, — сказала Галина Степановна. — Правда. Я просто… не знаю. Не подумала.
— Вы не подумали, — повторила я. — Вы не подумали. Андрей не подумал. Света не подумала. А я одна думала за всех. И устала.
Чай остыл. Сушки так и лежали нетронутыми в вазочке. Галина Степановна поднялась, подошла к окну, постояла немного, глядя на тёмный сад.
— Завтра я скажу Свете, чтобы она тоже работала, — сказала она наконец. — Хватит. Действительно хватит. Пусть помогает.
— Помогает? — переспросила я. — Вы всё ещё думаете, что это я должна делать основную работу, а остальные — «помогать»?
— Нет, — она покачала головой. — Не так. Я хотела сказать… в общем, завтра соберём всех и обсудим. Пусть каждый возьмёт свою часть. И ты, и Света, и Андрей. И я тоже. Поровну.
Я усмехнулась:
— Поровну — это как?
— Ну… каждый делает что-то. Например, ты — теплицу, Света — грядки, Андрей — насос и воду, я — кухню. Как-то так.
— А если Света не захочет?
— Захочет, — сказала Галина Степановна жёстко. — Или пусть тогда вообще не приезжает.
Вот это было действительно неожиданно. За десять лет свекровь ни разу не говорила ничего подобного. Светлана всегда была любимицей, всегда получала лучший кусок, всегда освобождалась от любой работы.
И тут вдруг — «или пусть не приезжает».
— Ладно, — сказала я. — Посмотрим.
Мы допили чай молча. Потом я встала, помыла чашки (по привычке, не задумываясь) и пошла спать.
Новый порядок
На следующий день Галина Степановна действительно собрала всех на веранде. Светлана приехала с утра пораньше — видимо, мать позвонила и настояла. Артёмка сидел на ступеньках и ковырял землю палкой.
— Значит так, — сказала свекровь, стоя перед нами, как учительница перед классом. — С сегодняшнего дня у нас новые правила.
— Какие правила? — насторожилась Светлана.
— Работу делим поровну. Я составила список.
Она достала из кармана сложенный вчетверо листок и начала читать:
— Теплица и помидоры — Наташа. Она их сажала, ей и ухаживать. Огурцы и кабачки — Света. Картошка — Андрей. Готовка и посуда — по очереди. Сегодня я, завтра Наташа, послезавтра Света. Андрей отвечает за воду и насос. Сегодня же идёт в магазин и покупает всё, что нужно для ремонта.
— Мам, подожди, — Светлана подняла руку, как в школе. — А почему это я должна огурцами заниматься? Это же тяжело — поливать, полоть,
