Дождь и чемоданы
Я стояла под козырьком подъезда, а дождь хлестал по чемоданам так, будто хотел смыть меня вместе с ними в канализацию. Один чемодан был старый, ещё из тех, что мы покупали с Андреем в первый год брака. Второй — его, новый, на колёсиках, который он сам мне сунул, чтобы я не вздумала вернуться за остальным.
Телефон разрядился почти в ноль. Я набрала Ленку — подругу, которая всегда говорила, что бросит всё и приедет, если что. Гудки. Длинные, пустые. Потом сброс.
Я набрала ещё раз. Тот же результат.
— Ну и ладно, — сказала я вслух, хотя никто не слышал. — Ну и пожалуйста.
Стоять было холодно. Куртка на мне была лёгкая, осенняя, а дождь уже превратился в ледяную крупу. Я перетащила чемоданы к лавочке у соседнего дома, села и стала думать, куда идти. К матери? Она в другом городе, три часа на автобусе. Но у неё одна комната в общежитии, и она уже год живёт с новым мужем, которого я видела один раз. Не хотелось. К Ленке? Она не берёт трубку. К двоюродной сестре? Мы не общались лет пять.
Я открыла кошелёк. Там лежала та самая тысяча долларов, которую Андрей бросил мне под ноги. Я даже не стала их пересчитывать. Просто засунула в карман, как мусор.
В общем, я поехала на вокзал.
Поезд
Билет взяла на первый же поезд, который шёл на юг. Куда именно — неважно. Главное, подальше от этого дома, от шампанского, от охраны, которая выводила меня под руки, как преступницу.
Плацкарт. Боковое место. В вагоне пахло курицей, варёными яйцами и мокрыми куртками. Я забилась в угол, натянула капюшон и закрыла глаза. Только бы никто не спрашивал, куда я еду и что случилось. Только бы не приставали.
Но не тут-то было.
— Девушка, вы бы переобулись, — раздался голос напротив. — У вас кроссовки насквозь.
Я открыла глаза. Напротив сидел мужчина лет пятидесяти, в клетчатой рубашке, с бородой, которая росла как попало. Рядом с ним лежала огромная сумка, из которой торчал термос и пакет с баранками.
— Ничего, — сказала я. — Высохнут.
— Ага, — кивнул он. — К утру. Если не заболеешь.
Он помолчал, потом достал из сумки вторую пару носков — шерстяных, толстых, явно деревенских.
— Держи. Чистые. Я их на всякий случай вожу.
Я хотела отказаться, но ноги и правда заледенели. Взяла.
— Спасибо.
— Григорий, — представился он. — Еду к брату. Домой. В деревню.
— Елена, — ответила я.
Больше я ничего не сказала. Думала, он отстанет. Но он не отстал. Просто сидел, смотрел в окно, жевал баранку. Иногда что-то говорил — про погоду, про то, что поезд опаздывает, про то, что в его деревне сейчас картошку копают. Я отвечала односложно. Но его это не смущало.
А потом он сказал:
— У тебя лицо такое, будто ты только что из тюрьмы вышла. Или из дома, где тебя никто не ждал.
Я отвернулась к окну. Стекло было мокрое, и в нём отражалась моя физиономия — серая, опухшая. Красиво, ничего не скажешь.
— Муж выгнал, — сказала я вдруг. Сама не поняла, зачем. — После смерти его отца. Сказал, что я лишний груз.
Григорий не ахнул, не начал охать. Просто кивнул и отхлебнул из термоса.
— Бывает, — сказал он. — Люди разные. Некоторые только с виду люди.
Григорий
Мы разговорились. Не сразу, конечно. Сначала он рассказывал про деревню, про брата, который развёл пчёл и теперь не знает, куда девать мёд. Потом про свою жену, которая умерла пять лет назад. Потом про собаку — лайку по кличке Бурый.
— Он у меня был не просто собакой, — сказал Григорий. — Это была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Но тебе расскажу. Потому что вижу — тебе сейчас хуже, чем мне тогда.
Он помолчал, посмотрел в окно, где мелькали какие-то станции, и начал.
— Это было лет восемь назад. Я тогда охотился. Не то чтобы прям охотник, но брат попросил: кабан повадился в огород, надо пугнуть. Ну, я взял ружьё, взял Бурого и пошёл. Вечером. Легко так пошёл, без всяких там приготовлений. Думал, пошумлю, и всё.
Он замолчал. Достал из сумки ещё одну баранку, предложил мне. Я взяла.
— И вот идём мы через лес. Бурый впереди бежит. Вдруг он встаёт как вкопанный. Шерсть дыбом. Рычит. Я сначала не понял. Думал, кабан. Поднимаю ружьё. А из кустов — медведь. Большой. Не то чтобы огромный, но мне тогда показалось, что это гора. Он встал на задние лапы и заревел.
Я замерла. Григорий говорил спокойно, даже как-то буднично. Но у меня мурашки пошли по коже.
— Я выстрелил, — продолжил он. — Один раз. В воздух. Думал, испугается. А он не испугался. Пошёл на меня. Я второй раз выстрелил — уже в него. Попал в плечо. Он заревел ещё громче, но не упал. А я споткнулся о корягу и упал. Ружьё отлетело. И вот лежу я на земле, а медведь надо мной. И понимаю, что всё. Конец.
Он вздохнул.
— И тут Бурый. Он как прыгнет на медведя. С лаем, с рычанием. Медведь отвлёкся, повернулся к нему. А Бурый — маленький, но злой. Он вцепился ему в бок и не отпускает. Медведь его лапой — раз. Бурый отлетел, но тут же вскочил и снова. Я за это время подполз к ружью. Зарядил. И выстрелил ещё раз. Прямо в голову. Медведь упал.
Григорий замолчал. В вагоне было тихо. Только стучали колёса.
— Бурый потом неделю хромал, — сказал он. — У него рёбра были сломаны. Но выжил. И медведь не добил. Вот что такое преданность животных. Не то что люди.
Я слушала и почему-то думала про Андрея. Про то, как он стоял на лестнице с бокалом, а я — под дождём. И про то, как Бурый, маленький, бросился на медведя, хотя мог убежать.
— А выживание в лесу — это не про силу, — добавил Григорий. — Это про то, кто рядом. Если рядом тот, кто не бросит, — выживешь. А если один — всё, конец.
Он посмотрел на меня.
— Ты сейчас как тот медведь. Идёшь, ревёшь, а рядом никого. Но это не значит, что так будет всегда. Вон, я тебе носки дал. Уже не одна.
Я не знала, что сказать. Просто кивнула и отвернулась к окну. В горле стоял ком. Но не от слёз. От чего-то другого.
Ночь
Потом мы пили чай из его термоса. Он достал ещё бутерброды с салом. Я ела и не чувствовала вкуса. Но было тепло.
— А ты куда едешь-то? — спросил он.
— Не знаю, — честно сказала я. — Куда-нибудь.
— Понятно. А деньги есть?
— Есть немного.
— Ну, значит, не пропадёшь.
Он помолчал.
— Слушай, а поехали к нам? У брата дом большой. Места хватит. Поживёшь, осмотришься. Не понравится — уедешь. Никто не держит.
Я посмотрела на него. Впервые за весь вечер — прямо.
— Почему вы мне помогаете? Вы меня не знаете.
Он пожал плечами.
— А почему нет? Ты вон носки мои носишь. Уже почти родственница.
Я улыбнулась. Впервые за много дней. Наверное, это было жалкое зрелище, но мне стало легче.
— Спасибо, — сказала я. — Но я не могу вот так. Мне надо подумать.
— Думай, — согласился он. — До утра время есть.
Он застелил свою полку, повернулся к стене и через минуту уже храпел. А я сидела и смотрела в чёрное окно. Там отражались огни каких-то станций, проплывали деревья, дома. И я думала: а ведь завтра будет новый день. И я не знаю, где я проснусь. И с кем. Но почему-то мне уже не было так страшно, как утром.
Григорий спал, похрапывая. А я всё сидела и думала про медведя, про Бурого, про то, как маленькая собака бросилась на большого зверя. И про то, что Андрей никогда бы так не поступил. Ни ради меня, ни ради отца. Ни ради кого.
Поезд шёл на юг. Я не знала, куда именно. Но знала, что теперь у меня есть хотя бы носки. И человек, который не спросил, почему я плачу, а просто дал их.
Утро в поезде
Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
— Вставай, — сказал Григорий. — Через час станция. Чай будешь?
Я открыла глаза. В вагоне было светло, но как-то серо. За окном мелькали поля, мокрые от росы. Пахло всё тем же — курицей и варёными яйцами. Григорий уже сидел напротив, свежий, будто и не спал вовсе. На столике стоял термос и два стакана.
— Буду, — сказала я и села.
Тело затекло. Я всю ночь просидела в углу, поджав ноги. Носки Григория были на мне. Шерстяные, колючие, но тёплые.
— Ты решила? — спросил он, наливая чай.
— Что решила?
— Поедешь к нам или нет.
Я взяла стакан. Чай был крепкий, почти чёрный. Я сделала глоток и обожгла язык.
— Не знаю, — сказала я. — Мне неудобно как-то. Я вас совсем не знаю.
— А что тебе терять? — он пожал плечами. — Денег у тебя мало. Жилья нет. Мужа нет. Я тебя не съем. Брат у меня нормальный. Жена его, правда, ворчливая, но это ничего. Привыкнешь.
Я усмехнулась.
— Вы так спокойно об этом говорите.
— А чего паниковать? — он откусил баранку. — Паника — она делу не помогает. Ты вот сейчас сидишь, думаешь: «Куда я еду, зачем, что дальше». А ты не думай. Просто выйди на станции. Подыши воздухом. Там у нас хорошо. Речка, лес. Комары, правда, злые, но это летом. Сейчас уже осень, комаров нет.
Я посмотрела в окно. Поля, серое небо, какие-то дачи. И правда, куда мне ехать? К матери? Она мне обрадуется, конечно, но потом начнёт вздыхать и причитать. А у меня уже нет сил на причитания.
— Ладно, — сказала я. — Только на пару дней.
— На пару дней, — согласился он. — А там видно будет.
Станция
Станция называлась смешно — Мокрое. Я вышла на перрон, и первое, что почувствовала, — это запах. Дым, прелая листва, мокрая земля. И тишина. Такая, что уши закладывает.
Григорий подхватил свою сумку и пошёл к выходу. Я тащилась за ним с чемоданами. Один катился нормально, второй тащила на себе.
У вокзала нас ждала старая «Нива», вся в грязи. За рулём сидел мужик, похожий на Григория, только лысый и с усами.
— Ну ты и долго, — сказал он, вылезая. — Я уже думал, ты на следующем поезде.
— Познакомься, Пётр, — сказал Григорий. — Это Елена. Она у нас поживёт.
Пётр посмотрел на меня, потом на чемоданы, потом опять на меня.
— Поживёт, значит, — сказал он. — Ну, поехали. Только в магазин заедем. Хлеб кончился.
Мы загрузились в «Ниву». Я на заднее сиденье, между сумкой и каким-то ящиком. Пахло бензином и чем-то ещё, вроде солярки. Машина затарахтела и поехала.
Дорога была разбитая. Я подпрыгивала на каждой кочке. Пётр что-то говорил Григорию про пчёл, про то, что мёда в этом году много, но покупателей мало. Григорий кивал, смотрел в окно.
Я смотрела на дома. Старые, деревянные, с резными наличниками. Возле одного дома стояла бабка в платке и кормила кур. Куры бегали по грязи и что-то клевали.
— Ну вот, — сказал Пётр, останавливаясь. — Приехали.
Дом
Дом был большой. Двухэтажный, из бревна, с пристроенной верандой. Во дворе лаяла собака. Лайка, серая, с хвостом крючком. Та самая, наверное. Бурый. Только постаревший.
— Тихо, ты, — сказал Григорий, вылезая. — Свои.
Собака замолчала, но не ушла. Стояла и смотрела на меня. Я протянула руку. Она понюхала, потом лизнула.
— Ну, значит, принял, — сказал Пётр. — Пошли в дом.
В доме пахло щами и выпечкой. На кухне возилась женщина, полная, в фартуке. Это была Валентина, жена Петра.
— Ой, а вы кто? — спросила она, обернувшись.
— Это Елена, — сказал Григорий. — Она у нас поживёт.
— Поживёт? — Валентина посмотрела на меня с подозрением. — А что случилось-то?
— Потом расскажу, — сказал Пётр. — Ты лучше накорми человека. С дороги ведь.
Валентина вздохнула, но спорить не стала. Поставила на стол тарелку щей, хлеб, варенье. Я села и стала есть. Щи были горячие, наваристые. Я ела и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Не сразу, по чуть-чуть.
Вечер
После обеда я помогла Валентине помыть посуду. Она всё косилась на меня, но молчала. Потом не выдержала.
— Ты чё, мужа бросила?
— Нет, — сказала я. — Он меня.
— А-а, — протянула она. — Ну, бывает. У меня первый муж тоже был козёл. Пил, гулял. Я его выгнала. А второго вот нашла. Хоть и ворчит, но не пьёт.
Она вытерла руки о полотенце.
— Ты не думай, что я злая. Просто тут все друг друга знают. А ты новая. Непонятно, откуда, зачем. Вот я и спрашиваю.
— Я понимаю, — сказала я.
— Ну и хорошо, что понимаешь.
Она ушла в комнату, а я осталась на кухне. За окном темнело. Я смотрела на двор, на собаку, которая спала в будке. И думала, что вот она, простая жизнь. Без миллионных наследств, без шампанского, без охраны. Просто дом, щи, собака. И почему-то мне стало спокойно.
Телефон я поставила на зарядку в коридоре. Он пикнул, включился. Я посмотрела на экран. Пропущенные вызовы, сообщения. Всё от Андрея. Я не стала читать. Просто удалила.
А потом телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я сначала хотела сбросить, но что-то заставило ответить.
— Алло?
— Елена? — голос был мужской, официальный. — Здравствуйте. Меня зовут Виктор Павлович. Я юрист Николая Андреевича. Вашего свёкра.
У меня внутри всё сжалось.
— Слушаю.
— Николай Андреевич оставил для вас конверт. Лично вам. Я не могу передать его через Андрея Андреевича. Там есть некоторые условия. Вы могли бы приехать в город? Или мне лучше приехать к вам?
Я молчала. В коридоре было темно. Из комнаты доносился храп Петра. Григорий что-то говорил на веранде.
— Елена? Вы меня слышите?
— Слышу, — сказала я. — Я приеду.
— Когда?
— Завтра.
Я положила трубку и прислонилась к стене. Сердце стучало где-то в горле. Я не знала, что в том конверте. Но почему-то сразу поняла — Андрей не всё знает. И это «не всё» может быть очень, очень важным.
