Второй день в Калуге
Наутро Галина проснулась от стука. Мама что-то колотила на кухне, и звук шёл через стену ровно, ритмично, как метроном. Галина посмотрела на телефон — семь двенадцать. Экран был чистый, без уведомлений. Она перевернула телефон, потянула одеяло до подбородка и ещё минуту смотрела в потолок. На обоях напротив кровати тёмное пятно от старого протечника, похожее на карту какой-то страны. Она знала его наизусть.
— Галочка, ты встала? — крикнула мама из кухни. — Я тут блины затеяла.
— Встаю.
Она не встала. Лежала и слушала, как мама возится у плиты. Шуршание пакета с мукой. Звук сковородки, которую ставят на конфорку. Потом шипение теста. Мама готовила блины по одному рецепту лет тридцать, и Галина могла отличить по звуку, когда первый блин готов — он всегда прилипал, и мама чертыхалась тихо, себе под нос.
— Чтоб тебя, — сказала мама. Значит, готов.
Галина натянула футболку, прошлась рукой по волосам и пошла на кухню. Мама стояла у плиты, опираясь на палку, левой рукой переворачивала блины. Колено перевязано свежим бинтом.
— Мам, сядь. Я доделаю.
— Я что, калека? Блины испечь не могу?
— Можешь. Но сядь.
— Ну ладно.
Мама села и стала смотреть, как Галина печёт. Смотреть так, как смотрят матери — то есть с тревогой по поводу того, как ты держишь лопатку.
После завтрака Галина мыла посуду, а мама сидела рядом и рассказывала про соседку Валентину. Валентина развелась, потом сошлась, потом опять развелась, и теперь живёт с котом по кличке Барон. Кот, по словам мамы, наглый, ест сметану прямо из банки, если забыть на столе.
— Вот ведь, — сказала мама. — Живут же люди как хотят.
Галина поняла, что это не про Валентину. Но ничего не сказала. Вытерла тарелку, поставила в шкаф.
Днём позвонила подруга Лена. Голос был оживлённый, с придыханием, — значит, что-то расскажет.
— Галь, ты не поверишь. Помнишь Серёгу из нашей группы?
— Который Серёга? Их три было.
— Ну который на гитаре играл. С бородкой.
— Смутно.
— Короче, он сейчас живёт в деревне где-то под Обнинском. Разводится с женой. У него там дом, собака, ну в общем он какую-то реальную историю из жизни переживает, я даже не знаю всех деталей. Мы с ним вчера говорили час. Час, представляешь?
— А почему он тебе звонил?
Пауза.
— Ну, мы в одном чате. Он туда написал, что ему тяжело, я ответила. Вот.
— Ясно.
— Галь, ты чего такая?
— Ничего. Я у мамы, она ногу ушибла, я приехала.
— Ой, ну пускай поправляется. Слушай, а как у тебя с Артёмом? Всё нормально?
— Да.
— Точно?
— Лен, я посуду домываю, потом наберу.
Она не набрала.
Третий день
Маме стало лучше. Она ходила без палки, прихрамывая, но уже не держалась за стену. Галина поняла, что можно ехать. Не то чтобы мама звала — наоборот.
— Ну посиди ещё денёк. Тебе что, торопиться некуда?
— Мам, я и так три дня.
— Три дня. А муж твой что, без тебя не проживёт?
— Проживёт.
— Ну вот видишь.
Галина собрала сумку. Ту же бежевую, с потёртой ручкой. Сложила всё обратно: бельё, футболки, зарядку. Крем для лица остался — мама попросила не забирать, «у меня свой кончился, а этот пахнет nicely». Галина не стала поправлять, что не «nicely», а «хорошо». Мама любила вставлять английские слова, которые подхватывала от телевизора.
На пороге мама обняла её. Крепко, обеими руками, и прижалась щекой.
— Галочка.
— Ну что?
— Ты звони, если что.
— Мам, всё нормально.
— Я не про колено. Я про тебя.
Галина сглотнула. Ничего не ответила, просто обняла крепче и пошла к машине. Села, завела, посигналила маме, которая стояла в дверях и махала рукой. В зеркале заднего вида мама становилась всё меньше, потом скрылась за поворотом.
Трасса была пустая, утренняя. Галина ехала и думала не об Артёме. Думала о маме. О том, что мама стала тоньше, что руки у неё уже не те, что волосы подкрашены неровно, и корни седые. Что ей, наверное, одиноко. Что Валентина с котом — это, может, и неплохо, если alternatives нет.
Потом стала думать об Артёме. Вернее, стала не думать, а просто увидела его лицо — как он сидел на диване с планшетом. Палец по экрану. Вверх, вниз. Не поднял головы.
Она включила радио. Играли новости. Что-то про таможню, про урожай, про пожар в каком-то селе под Воронежем. Потом дорожное движение — пробки на МКАД, на ТТК. Потом снова музыка.
Галина доехала до дома без происшествий. Поставила машину на привычное место, вытащила сумку из багажника, поднялась на третий этаж. Достала ключ.
Он не повернулся.
Ключ не подошёл
Она стояла и смотрела на связку. Обычные ключи — от подъезда и от квартиры. Квартирный был новый, зубчатый, блестящий, они с Артёмом меняли замок полгода назад, в октябре. Он сам выбирал, сам вызывал мастера. Сказал, что старый рассыпается. Может, и рассыпался.
Галина попробовала ещё раз. Потом ещё. Потом перевернула ключ, попробовала с другой стороны. Замок не щёлкнул. Внутри что-то было — новый механизм, незнакомый. Она почувствовала это пальцами, как слепая. Чужой замок.
Она постояла. В подъезде тихо. Соседка сверху, Марина, ушла на работу, её дверь была закрыта. Лампочка на третьем этаже мигала, как и в прошлый раз.
Свет горел. В кухне и в спальне. Он был дома.
Галина стояла и решала. Звонить в дверь? Позвонить по телефону? Крикнуть через дверь? Что сказать? «Артём, открой»? «Что происходит»? «Ты сменил замок»?
Она не сделала ничего из этого.
Убрала ключи в карман пальто. Подняла сумку. Спустилась. Села в машину. Руки на руль, пальцы холодные. Май, черёмуха, всё как в прошлый раз, только теперь она понимала, что это не случайность и не ошибка.
Галина достала телефон. Открыла чат с Артёмом. Последнее сообщение — его «Ок». Отправлено три дня назад. Она начала набирать: «Артём, я у подъезда, ключ не…» — и стёрла. Потом набрала: «Ты сменил замок?» — и стёрла. Потом просто закрыла телефон и положила на пассажирское сиденье.
Сидела минут десять. Может, пятнадцать. Какой-то мужик вышел из подъезда, покурил у крыльца, сел в «Ладу» и уехал. Кошка перешла дорогу, не торопясь, с достоинством. Ветер шевелил верхушки берёз у детской площадки.
Галина завела машину и поехала. Не домой — домой она не могла поехать. Не к маме — мама бы не выдержала. Она поехала к Лене.
У Лены
Лена открыла дверь в домашнем, с банкой крема в руке.
— Галь? Ты чего?
— Можно у тебя переночевать?
— Господи, что случилось?
— Потом. Можно?
— Ну заходи, конечно. Ты с сумкой? Гал, ты меня пугаешь.
Галина прошла в квартиру, поставила сумку у стены. Разулась. Ленина квартира была маленькая, тёплая, пахла кошачьим наполнителем и лавандой. На диване спал рыжий кот, не реагируя на посетителей.
— Чай?
— Давай.
Лена возилась на кухне, звенела чашками. Галина сидела на табуретке и смотрела на свои руки. Ногти обгрызены. Когда она успела — не помнила.
— Ну? Рассказывай.
— Артём сменил замки, пока я была у мамы.
— Что?
— Замки. Квартирный замок. Мой ключ не подходит.
Лена поставила чайник и села напротив. Смотрела, открыв рот.
— Ты звонила ему?
— Нет.
— Почему?
— Не знаю. Не смогла.
— Галь, это же… Это ненормально.
— Я знаю.
— Может, ошибка? Может, он вызывал кого-то, перепутал?
— Он дома. Свет горел.
— И ты не позвонила в дверь?
— Нет.
— А по телефону?
— Нет.
Лена встала, налила чай. Села обратно. Чайник булькнул, затих. Кот с дивана мяукнул тонко, обиженно, — то ли от голода, то ли от духоты.
— Галь, тебе надо с ним поговорить. Хоть как-то.
— Завтра.
— Почему завтра?
— Потому что сейчас я не могу.
Лена не стала настаивать. Налила чай, положила перед Галиной печенье. Галина не ела с утра. Печенье было песочное, раскрошилось в руке, и крошки посыпались на стол.
— А знаешь, что самое дурацкое? — сказала Галина. — Я не удивилась. Вот совсем. Как будто знала. Не головой, а вот здесь, — она приложила руку к груди. — Что-то такое было уже давно. Как замок, который не поворачивается. Ты пробуешь, пробуешь, а потом перестаёшь.
Лена молчала. Кот спрыгнул с дивана, прошёлся по кухне, тёрся о ножку стула.
— Ладно, — сказала Лена. — Ложись, поспи. Завтра разберёмся.
Галина кивала. Легла на диван, Лена накрыла её пледом. Рыжий кот подошёл, понюхал сумку, запрыгнул к ногам и свернулся.
Галина лежала и смотрела в потолок. Чистый, белый, без пятен. Не как мамин. Чужой. Вся её жизнь сейчас была про чужое — чужой потолок, чужой замок, и даже муж — чужой. Хотя жил в одной квартире, спал в её постели, ел из её тарелок.
Она закрыла глаза. Уснула не сразу. Но уснула.
Четверг
Лена ушла на работу в восемь. Оставила ключи на тумбочке, записку на холодильнике: «Кофе в шкафчике. Печенье на столе. Звоните мне. Ц.» «Ц» — это Цезарь, кот. Лена всегда подписывалась за него.
Галина встала, умылась. В зеркале — лицо, которое она не сразу узнала. Под глазами тёмное, губы обветренные. Она вчера в машине сидела с открытым окном, вот и надуло. Хотя какой там ветер, конец мая.
Кофе был растворимый, дешёвый. Галина не любила растворимый, но выпила две чашки. Цезарь сидел напротив и смотрел, как она ест печенье. Не мяукал, не просил. Просто смотрел. Глаза жёлтые, серьёзные. Галина отломила кусочек, положила на стол. Цезарь понюхал, не тронул.
— Правильно, — сказала Галина. — Не бери с чужих рук.
Телефон лежал на тумбочке, экраном вверх. Она не притронулась к нему с вечера. Ни одного пропущенного. Артём не звонил. Не писал. Не спрашивал, где она, почему не пришла домой. Четыре дня — и ему всё равно. Или не четыре. Четыре дня она была у мамы. Один день — у Лены. Пять дней, и ни одного слова, кроме «Ок».
Галина открыла телефон, посмотрела на чаты. Лена прислала ночью сообщение: «Галь, я тут подумала. Может, ему письмо нормальное написать? Не звонить, а именно написать. Чтобы он не мог перебить». Время отправки — 23:47. Галина не ответила.
Она открыла браузер. Набрала в поиске «муж сменил замки что делать». Выскочили ссылки. Юридические форумы, статьи, чьи-то истории. Она прочитала три. В одной женщине советовали идти к участковому. В другой — нанимать адвоката. В третьей кто-то писал: «А вы просто постучите в дверь, может, он вас впустит».
Галина закрыла браузер.
Звонок
В одиннадцать позвонила мама.
— Галочка, ты дома?
— Да, мам.
— Что-то ты долго.
— Утренние дела.
— Артём как?
— Нормально.
— Ты ему звонила?
— Нет ещё.
— Ну позвони. Муж есть муж.
— Мам, я занята.
— Чем занята? Ты же…
— Мам. Позже наберу.
Она сбросила. Руки тряслись. Не от страха — от чего-то другого. От злости, может быть. Или от усталости врать «нормально».
Потом позвонила Лена. С работы, голос шёпотом — видимо, вышла в коридор.
— Ну как ты?
— Нормально.
— Ты всё «нормально» да «нормально». Звонила ему?
— Нет.
— Галь…
— Я напишу. Вечером. Как ты и говорила.
— Ну вот. Молодец. Хочешь, я с тобой приеду? К подъезду подойдём, я постою рядом.
— Не надо.
— Ну ладно. Я вечером часов в шесть буду. Куплю что-нибудь пожрать.
Галина положила телефон и села на диван. Цезарь запрыгнул к ней на колени, свернулся. Тёплый, тяжёлый. Она гладила его и думала.
Что она помнила
Они познакомились девять лет назад. Галина работала в школе, преподавала биологию. Артём пришёл чинить компьютер в учительскую. Молодой, смешной, с рюкзаком, из которого торчали провода. Починил, потом задержался, потом спросил: «А вы тут пьёте чай? А то я с утра ничего не ел».
Она налила ему чай. Он выпил три кружки и съел все печенья. Потом пришёл на следующий день — «проверить, не сломалось ли». Потом ещё через день. Через неделю она поняла, что ждёт его.
Первый год был хороший. Они ездили в Антапу, покупали эту бежевую сумку. Он смеялся. Она смеялась. Всё было просто.
Потом стало сложно. Не сразу. Не громко. Тихо, как звук убавляют на телевизоре — сначала чуть-чуть, потом ещё, потом тишина. Он перестал спрашивать, как прошёл день. Перестал ждать её с работы. Стал задерживаться, но не с работы — с работы он работал из дома, фрилансер. Задерживался где-то в городе, говорил «погулял», «зашёл к Лёше», «был в магазине». Галина не проверяла. Не считала нужным.
Полгода назад он сказал за ужином:
— Я думаю, нам надо поменять замок.
— Почему?
— Старый барахлит. Ключ заедает.
— Ну, поменяй.
Он вызвал мастера. Тот поставил новый замок, отдал два ключа. Один Артём взял себе, второй дал Галине. Она положила на связку, рядом с подъездным. Тот самый ключ, который вчера не повернулся.
Вечер
Лена пришла в шесть с пакетом, из которого пахло шаурмой.
— Вот. Ешь. И пиши. Я сказала, я сделаю.
Они сидели на кухне, ели шаурму, и Галина набирала сообщение. Стирала. Набирала снова. Стирала.
— Дай я, — сказала Лена.
— Нет. Сама.
Она написала:
«Артём. Я приехала вчера от мамы. Ключ не подошёл. Ты сменил замок. Я не стала звонить в дверь. Хочу понять, что происходит. Пожалуйста, ответь».
— Ну? Отправляй.
Галина нажала «отправить». Телефон легло на стол, экраном вверх. Обе смотрели на него, как на бомбу.
Прошло пять минут. Десять. Лена мыла посуду. Цезарь спал на батарее. За окном кто-то кричал ребёнку: «Маша, домой! Маша, я кому говорю!»
Телефон замигал. Артём ответил:
«Надо поговорить. Приезжай завтра в семь. Постучишь».
Постучишь. Не «я открою». Не «заходи». Постучишь.
— Ну, — сказала Лена. — По крайней мере, ответил.
— Угу.
— Ты поедешь?
— Поеду.
— Хочешь, я довезу?
— Лен, я сама. Мне надо.
Лена кивнула. Не стала спорить. Налила ещё чай, и они сидели молча. За окном стемнело. Маша, видимо, дошла домой, потому что больше не орала никто.
Галина спала плохо. Крутилась. Цезарь обиженно ушил на другое место — на спинку кресла. В три часа ночи она проснулась, взяла телефон, перечитала его сообщение. «Приезжай завтра в семь. Постучишь». Семь слов. Он всегда был немногословный, но раньше это было уютно — молчаливый, крепкий, рядом. А теперь те же молчание и краткость стали чем-то другим.
Она положила телефон и закрыла глаза. Завтра в семь.
