Вот, значит, как бывает. Стоишь посреди этого огромного зала вылета, вокруг гудит толпа, кто-то бежит на посадку, у кого-то дети орут, а у тебя в ушах — только этот противный, тонкий писк сканера. И красная лампочка мигает, будто сердце, которое вот-вот выпрыгнет.
Я до последнего думала, что пронесёт. Ну, что ошиблась, что показалось. Бывает же такое, наверное, устала, нервы, недоспала. Но когда вокруг Яны, как из-под земли, выросли люди в форме, а Богдан вдруг отшатнулся от неё, будто она заразная, всё встало на свои места.
У меня даже в груди что-то оборвалось, по-настоящему, физически. Прямо под ложечкой. Такое ощущение, знаете, когда падаешь во сне и просыпаешься от собственного вскрика. Только это был не сон.
Помню, как стояла, прижимая к себе маленькую сумочку, и смотрела на всё это, как в кино. Чужие руки подхватили Янину сумку с ленты. Кто-то с рацией уже переговаривался по-английски, коротко и жёстко. К Богдану тоже подошли двое, но он сразу поднял ладони, замотал головой. Типа, я не я, чемодан не мой, я вообще мимо проходил.
Хотя за минуту до этого чуть ли не держал эту секретаршу за локоть и что-то шептал ей на ухо.
Ко мне он обернулся только один раз. Даже не подошёл. Просто посмотрел поверх голов, глаза выпученные, нижняя челюсть трясётся, губы серые. И в этом взгляде было столько паники, что я, честно, испугалась сильнее, чем когда он прятал эту коробку. Он понимал, что вляпался по-крупному, и что это уже не поправить.
Яну сразу увели куда-то в сторону служебных помещений. Она не плакала, просто шла деревянной походкой, вытянув шею, как будто не понимала до конца, что вообще происходит. Сумку несла уже не она, её нёс полицейский в синих перчатках.
Меня заставили сесть. Какой-то охранник, сухой такой, с невозмутимым лицом, тихо, но настойчиво указал на кресла. Я села. Пришла сотрудница авиакомпании, спросила мой паспорт и посадочный. Я отдала. Руки у меня, кстати, не тряслись. Внутри дрожь была, а снаружи — как будто всё онемело. Голос чужой. Может, шок, не знаю.
Потом было долгое, тягучее ожидание. Кофе я так и не выпила. Кружку мне кто-то принёс, по-моему, уборщик, уж не знаю, зачем я её взяла. Стояла на полу у ног, остывала.
Телефон Богдана не отвечал. Вообще выключен. Или его уже забрали. Потом позвонила свекровь. Ну как свекровь, бывшая уже почти. Звонила будто нарочно в самый неподходящий момент, как она умеет. Спросила, сели ли мы на рейс. Я ответила коротко, что нет, задержка. Она удивилась: “Как задержка? У Богдана же самолёт, он говорил, всё по графику”.
“Ну, значит, не по графику”, — и я сбросила. Не до неё.
Через какое-то время пришёл мужчина в штатском. Не местный, но по-русски говорил прилично, с лёгким акцентом. Присел рядом, прямо вот на соседнее кресло, по-свойски так, расстегнул пиджак. Спросил, не я ли супруга господина, который сейчас в отдельной комнате. Я кивнула. Он посмотрел на меня внимательно, не зло, но так, что сразу понятно: он и так всё знает. Просто ждёт, что я скажу.
Я спросила, что в свёртке. Он ответил не сразу. Сначала постучал пальцами по подлокотнику, потом наклонился чуть ближе и сказал:
— Ваш муж перевозил вещи, которые запрещены законодательством. Это серьёзный срок. Очень серьёзный.
Я переспросила: наркотики?
Он хмыкнул и мотнул головой. Сказал, что всё ещё уточняется, но речь про что-то другое. И тогда мне стало ещё хуже. Потому что если не наркотики, значит что-то хуже. Я не знаю, что может быть хуже, но если за это на несколько лет… значит, совсем беда.
Спустя час мне отдали паспорт и сказали, что мы никуда не летим. Богдана задержали. Яне предъявили обвинение. Меня пока отпустили как свидетеля, но предупредили: не покидать город. Какой, к чёрту, город — я на чемодане сидела в аэропорту и не понимала, куда мне ехать.
Мама дозвонилась с пятого раза. Я уже сидела на улице, возле курилки, хотя сама не курю. Просто там людей меньше. Сказала, что всё отменяется, Богдан арестован, я возвращаюсь в город на такси. Мама долго молчала, потом спросила: “А ты понимаешь, что он тебя подставил?”
Я промолчала. Понимать-то понимаю, но как объяснить, что мы десять лет вместе, и ещё вчера утром он мне сок перед работой выжимал. И что он, сволочь, чемодан этот открыл моими ключами, потому что знал, что у меня боковой замок плохо защёлкивается. И что Яна стояла на шухере. Всё он понимал. Всё.
Про встречу с медведем тогда я и не вспоминала, если честно. Это уже потом, позже, когда я перебралась к матери и разбирала старые бумаги, мне попался дневник деда. Там была его запись про тайгу, про то, как он в молодости работал в геологической партии и однажды в одиночку столкнулся с медведем. Дед писал, что выжил только потому, что рядом была собака, обычная дворняга, которая вцепилась зверю в заднюю ногу и не отпускала, пока он не забрался на дерево.
“Преданность животных, — писал дед. — Вот чего людям не хватает. Собака не предаст. А человек может. Ещё как может”.
Я сидела тогда на кухне, в маминой старой квартире, с этой пожелтевшей тетрадкой в руках и ревела, как дура. Потому что вот она, реальная история из жизни. Не про выживание в лесу, а про то, как человек, с которым ты жила бок о бок годами, оказывается чужим. И никакой медведь не нужен, если свой готов подложить тебе в чемодан такую дрянь, за которую можно сгнить в тюрьме.
А про медведя я потом думала часто. Дед писал, что зверь ушёл, только когда собака совсем выбилась из сил. Он спустился, обнял эту дворнягу, перевязал ей лапу разорванной рубашкой и шёл с ней до самого лагеря. Она потом ещё лет пять с ним жила.
Может, глупо, но я в какой-то момент всерьёз засобиралась в деревню, к тётке. Пожить в тишине, подышать не этим аэропортовским смрадом, а сыростью и крапивой у забора. И знаете, что мне в голову лезло? Что если уж встреча с медведем суждена, то пусть лучше в лесу, чем в зале вылета, где твой собственный муж застёгивает твой чемодан, а ты стоишь за колонной и дышишь через раз.
Вот так я и не улетела в Дубай. А Богдан… он сейчас под подпиской. И мне, честно, всё равно. Главное — Яна. Но об этом, наверное, в следующей части. Если вам интересно, конечно. Просто писать об этом тяжело, а выговориться хочется. Уж извините, что сбивчиво.
Про Яну я узнала не сразу. Первые дни после аэропорта вообще как в тумане. Мама поила меня валерьянкой, хотя я говорила, что не надо, и всё время звала есть. А мне кусок в горло не лез. Лежала на диване лицом к стене, слушала, как за окном дерутся воробьи, и прокручивала в голове одно и то же.
Как он открывал мой чемодан. Как оглядывалась Яна. Как красный свет замигал над её сумкой.
Мне почему-то больше всего было жалко её. Не себя. Себя я не жалела вообще, если честно. Я злилась. На Богдана — дико, до скрипа зубов. А вот она, Яна… Она же, получается, вообще ничего не знала.
Хотя кто её разберёт. Может, знала.
Позвонил адвокат. Не мой — Богдана. Вежливый такой мужчина с вкрадчивым голосом, представился Аркадием Семёновичем. Спросил, могу ли я подъехать к нему в офис, потому что “ситуация требует уточнения некоторых моментов”. Я ответила, что не готова. Он настаивать не стал, но попросил не давать пока никаких показаний без него. Я хмыкнула и положила трубку.
А через день мне написала сестра Яны. Я даже не знала, что у неё есть сестра. Оказалось, есть, младшая, совсем девчонка, лет двадцати. Нашла меня через какую-то общую знакомую, написала в вотсап длинное сообщение, с ошибками, с кучей вопросительных знаков. Просила помочь. Говорила, что Яна ни в чём не виновата, что она вообще не понимала, что везёт, и что Богдан сказал ей, будто в коробке — документы для партнёра. Ну, типа, деловые бумаги, которые нужно передать лично в руки.
Я читала это сообщение в маминой кухне, стоя у подоконника. На плите свистел чайник. Мама резала хлеб, и нож так ритмично стучал по доске, что я не сразу врубилась в смысл написанного.
А когда врубилась — села на табуретку.
Вот тебе и секретарша. Вот тебе и “подержи сумку, я отойду”. Документы. Лично в руки. Конечно.
Потом мне позвонила сама Яна. Точнее, сначала позвонила её мать, очень пожилой голос, с придыханием, говорила: “Доченька, вы только не бросайте её, она же совсем одна, и ребёнок у неё”. Я чуть телефон не выронила.
Какой ребёнок?
Оказалось, у Яны есть сын. Четыре года. Арсений. Живёт с её матерью, потому что Яна снимала квартиру рядом с офисом и работала без выходных. И вот теперь она под арестом, мать с ребёнком на руках, денег нет, адвокат требует предоплату, а Богдан, с её слов, “пропал”.
Я попросила дать трубку Яне. Та взяла. Голос тихий, как будто через вату. Она не плакала, просто говорила медленно и очень спокойно, будто рассказывала чужую историю. Что Богдан попросил её помочь с перевозкой “архива”, что положил коробку к ней в сумку сам, когда она ходила за водой. Что она даже не заглядывала внутрь, потому что доверяла ему. Что готова пройти любую экспертизу, что ей скрывать нечего.
И знаете, я ей поверила. Не потому что добрая или наивная. А потому что Богдан точно так же подложил бы и мне, если бы я не заметила. Это его почерк. Рассчитал, что секретарша всё сделает, как скажут. А если бы её поймали — ну, значит, так и было задумано.
Только он не ожидал, что попадётся не она одна.
Мама, когда я ей всё пересказала, долго молчала, потом вытерла руки полотенцем и сказала:
— Значит, ты теперь у нас свидетель и, получается, соучастница. Если он скажет, что ты знала…
Я перебила:
— Я не знала.
— А докажешь?
Вот тут и началось самое противное. Докажи. Объясни. Вспомни. Расскажи. Следователь вызывал меня дважды. Я сидела в маленьком кабинете, пила тёплую воду из кулера и по сто раз повторяла одно и то же. Как увидела Богдана возле чемодана. Как перепрятала свёрток. Как он побледнел у сканера. Следователь — молодой парень, но дотошный — всё записывал, изредка хмыкал и задавал вопросы, которые сначала казались дурацкими, а потом становились всё более опасными.
— А почему вы не сообщили о находке охране?
— А потому что муж. Потому что испугалась. Потому что понадеялась, что пронесёт.
— А почему переложили именно в сумку Яны?
Я молчала. Ну что тут скажешь. Потому что она стояла рядом. Потому что хотела, чтобы попались. Потому что в тот момент ненавидела их обоих.
А вслух сказала:
— Не знаю. Всё произошло очень быстро.
Он покивал и записал. А я вышла на улицу, и меня чуть не стошнило прямо у входа в отделение. Купила в ларьке бутылку воды, села на лавочку и подумала: а ведь если бы я тогда вернулась за посадочным на пять минут позже, сейчас бы сидела, может, не я, а кто-то другой. А может, и вообще никто.
Выживание в лесу, о котором писал дед, казалось мне теперь простым делом. Там хотя бы понятно, где опасность. Медведь — вот он, в кустах, рычит. А тут — живёшь с человеком под одним одеялом, и не знаешь, что у него в голове. И что он тебе в чемодан положит, пока ты в туалет вышла.
Через неделю я поехала к матери Яны. Та жила на окраине города, в старой девятиэтажке. Дверь открыла женщина лет шестидесяти, маленькая, сухая, в ситцевом халате. В коридоре пахло стираным бельём и немного лекарствами. Из комнаты выглянул пацанёнок, белобрысый, в футболке с каким-то динозавром. Посмотрел на меня серьёзно и спросил:
— А вы мамина подруга?
Я не знала, что ответить. Потом сказала:
— Да. Подруга.
Он кивнул и убежал к телевизору.
Мы сидели на кухне, пили чай с баранками. Мать Яны рассказывала, как дочка тянула всё на себе, как устроилась в фирму к Богдану два года назад, как радовалась, что “серьёзная работа, стабильная зарплата”. Я слушала и кивала, а сама думала, что мой муж, получается, разрушил не только мою жизнь, но и эту семью. И даже не почесался.
Перед уходом она достала из комода старый снимок. Яна с сыном на море. Обычная, смеющаяся, в соломенной шляпе. Я вгляделась в её лицо. Молодая совсем. Двадцать восемь, кажется. А уже сидит в СИЗО за чужие дела.
Вот уж точно, реальная история из жизни. Не расскажешь первому встречному — не поверят.
Дома я открыла ноутбук и набрала сообщение адвокату. Аркадию Семёновичу. Написала, что готова встретиться.
Через минуту он перезвонил и спросил:
— Вы передумали?
— Нет, — говорю. — Я хочу, чтобы Яне нашли нормального защитника. И скажите Богдану, что я знаю всё.
Он помолчал и ответил:
— Богдан Сергеевич как раз надеялся, что вы поможете ему. Он ведь ваш муж.
Я посмотрела на кружку с остывшим чаем, на мамину герань на подоконнике, на трещину в потолке.
— Уже нет, — говорю. — Всё. Не муж.
И первая положила трубку.
