Людмила
Мы вышли из подъезда, и Маша всю дорогу до машины держала меня за руку. Не как обычно — за пальцы, а именно всей ладошкой, крепко, будто боялась, что я передумаю и верну её обратно.
Я усадил её в детское кресло, пристегнул. Она молчала. Смотрела в окно, прижимала к груди рюкзак. Я завёл машину, отъехал от дома. Только на первом светофоре она спросила:
— Пап, а мы правда едем к бабе Люде?
— Правда.
— А Олена не поедет?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Она выдохнула, и плечи у неё опустились. Я видел это в зеркало заднего вида. Такое облегчение, что у меня заныло где-то под рёбрами.
Людмила жила в сорока минутах езды, в старом районе, где мы с Ириной когда-то снимали квартиру. Она открыла дверь сразу, будто ждала. Высокая, с седыми волосами, в вязаной кофте. Увидела Машу, присела, обняла.
— Заходите. Я как раз борщ сварила.
Маша прошла в квартиру, сняла куртку, ботинки. Людмила посмотрела на меня поверх её головы, и по этому взгляду я понял: она уже что-то почувствовала.
— Ты в командировку не уехал, — сказала она, когда Маша убежала в комнату, где стояли старые игрушки Ирины.
— Нет. Отменил.
— Из-за Олены?
— Из-за Маши.
Она кивнула и пошла на кухню. Я за ней. Сел на табурет, положил руки на стол.
— Людмила, мне нужно будет оставить Машу у тебя на несколько дней.
— Что случилось?
— Я пока не могу объяснить всё. Но ей опасно дома. Олена что-то добавляла ей в сок.
Людмила замерла с половником в руке.
— Что?
— Судя по всему, какие-то вещества. Маша сама мне сказала. И есть видео.
— Господи. Ты уже вызвал полицию?
— Пока нет. Мне нужно зафиксировать всё правильно. Юрист и безопасник уже занимаются. Но Маше сейчас лучше побыть здесь.
Людмила поставила половник на подставку, вытерла руки полотенцем. Потом села напротив.
— Андрей. Я, конечно, не лезла в вашу жизнь. Ирина мне всегда говорила, что ты разберёшься. Но эта Олена… Я её видела два раза. Мне не понравилось, как она смотрит на Машу.
— Почему ты не сказала?
— А ты бы меня услышал?
Я не ответил. Она была права. Я бы, наверное, отмахнулся. Олена всегда вела себя идеально. Готовила, убирала, помогала с уроками. Даже к Людмиле ездила со мной дважды, хотя та её явно не принимала. А я всё списывал на ревность.
Маша зашла на кухню, потянула меня за рукав.
— Пап, смотри, нашла мамину шкатулку.
Я обернулся. В руках у неё была маленькая деревянная коробочка с выцветшим узором. Ирина хранила в ней всякие мелочи — пуговицы, старые билеты, фантики. Маша открыла её и показала мне колечко из жёлтого металла.
— Мама носила?
— Да. Когда была маленькая.
— Можно я возьму?
Я посмотрел на Людмилу. Та кивнула.
— Пусть будет у неё.
Маша надела колечко на указательный палец и улыбнулась. Потом обняла меня.
— Ты только не уезжай надолго, ладно?
— Я быстро. Побудешь у бабушки. Я приеду вечером.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она ушла в комнату, а я ещё посидел немного. Потом достал телефон и набрал Максима.
— Ну что? — спросил я.
— Видео у меня. Журнал событий тоже. Флакон, если есть, надо изъять. И лучше бы, чтобы это сделали при свидетелях.
— Ты можешь приехать к дому?
— Могу. Через час.
— Давай.
Я попрощался с Людмилой, поцеловал Машу, вышел.
Дома было тихо. Олена ещё не вернулась. Я прошёл на кухню, открыл шкафчик. Там стояли её витамины, чаи, баночки. Маленький флакон без этикетки нашёлся за коробкой с какао. Я не стал его трогать. Просто сфотографировал.
Потом поднялся наверх, в спальню. Открыл ящик её прикроватной тумбочки. Там лежал телефон, старый, с треснутым экраном. Я знал, что у неё был основной, а этот она якобы не использовала. Но он был заряжен.
Я не стал его разблокировать. Положил на стол и сфотографировал тоже.
Максим приехал без звонка. Мы с ним обошли дом, он ещё раз проверил углы, камеры, роутер. Потом мы сели в гостиной.
— Олена может прийти с минуты на минуту, — сказал я.
— Хорошо. Пусть видит, что ты дома. Это нормально. Главное — ничего не говорить до того, как мы всё оформим.
— А что оформлять?
— Заявление. Опросить ребёнка с психологом. Снять показания. Я уже договорился с одним специалистом. Завтра утром.
Я кивнул. В голове шумело.
Олена вернулась около шести. Вошла, увидела меня, Максима. Улыбка у неё стала натянутой.
— Ты же в командировке.
— Отменил.
— А Маша где?
— У Людмилы.
— Почему?
Я посмотрел на неё. Она стояла в прихожей, в пальто, с пакетом из какого-то магазина. Аккуратная, красивая. Такая, какой я её видел все эти десять месяцев.
— Олена, у нас будет серьёзный разговор.
— О чём?
— О том, что Маша мне рассказала.
Она не побледнела. Не занервничала. Просто повела бровью.
— И что же она тебе рассказала?
— Ты добавляла ей что-то в сок. Снимала на видео. И обсуждала с каким-то Сергеем дом у моря.
Олена поставила пакет на пол. Медленно, будто в зале для репетиций.
— Это смешно. У ребёнка богатая фантазия. А ты, значит, повёлся.
— Я видел записи.
— Какие?
— С камер.
Вот теперь она замерла.
— Камеры писали всегда, — сказал я. — Ты знала об этом. Просто не думала, что я полезу смотреть.
Олена сняла пальто, повесила на крючок. Потом подошла к зеркалу, поправила волосы. И только после этого посмотрела на меня.
— Андрей, ты делаешь ошибку.
— Возможно.
— Ты знаешь, что у Маши проблемы. Я тебе говорила.
— Ты говорила, что ей нужен врач.
— И это правда.
— А то, что ты добавляла ей в сок — тоже правда?
Она улыбнулась уголком губ.
— Это был магний. Успокаивающее. Врач сказал, что можно. Я просто не хотела тебя беспокоить.
— Магний не вызывает таких состояний, какие ты снимала на видео.
— Это истерики. Ребёнок не умеет иначе.
— Хватит.
Я встал. Максим тоже поднялся.
— Олена, я не хочу сейчас спорить. Поговорим завтра. В присутствии юриста.
Она смотрела на меня, и впервые за вечер в её глазах мелькнуло что-то злое. Но она сдержалась.
— Хорошо. Как скажешь.
Ушла в спальню. Я слышал, как она хлопнула дверцей шкафа, как звякнул её телефон.
Мы с Максимом вышли на улицу. Я стоял у машины, курил. Хотя бросил ещё при Ирине.
— Что будет дальше? — спросил я.
— Дальше — всё по закону. Но тебе надо подготовиться. Она может играть на опережение.
— В смысле?
— Заявить на тебя. Что ты её выгнал, что ребёнок в опасности. Если у неё есть подельники, они помогут.
— Подельник — это Сергей.
— Знаю. Уже пробиваю.
Я выдохнул дым, посмотрел на окна своего дома. В одном из них горел свет.
— Ты знаешь, Максим. У меня такое чувство, что последние десять месяцев я жил с чужим человеком.
— Так бывает.
— Нет. Это реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Но и самому до конца не верится.
Максим молча кивнул.
— Позвони, если что. Я буду на связи.
Он уехал. А я сел в машину и поехал к Маше. Потому что в том доме оставаться больше не мог.
Ночной звонок
К Людмиле я приехал уже затемно. Она не спала, ждала. На кухне горел тёплый свет, пахло чем-то домашним, и было странно, что всё это не моё, а как будто из другой жизни.
— Маша уснула, — сказала Людмила. — Долго ворочалась. Просила не закрывать дверь.
— Я побуду до утра.
— Конечно. Только не кури в квартире.
— Не буду.
Я зашёл в комнату. Маша спала на старом диване, под одеялом с выцветшими цветами. Рядом лежала мамина шкатулка и колечко на пальце. Я присел на край, поправил одеяло. Она засопела, повернулась на бок. Лицо спокойное. Даже удивительно, как быстро дети переключаются.
Людмила принесла мне чай. Я сидел на кухне, смотрел в одну точку.
— Не молчи, — сказала она. — Рассказывай.
Я рассказал. Коротко, без эмоций. Про флакон, про видео, про Сергея, про то, что Олена отпирается. Людмила слушала, поджав губы.
— Ты уверен, что это был не магний? — спросила она.
— Магний так не действует. И у неё не было назначений, я проверял.
— Может, вызвать скорую, пусть у Маши возьмут анализы?
— Максим уже договорился. Завтра.
Людмила кивнула.
— Только не оставляй её с этой женщиной. Ни на минуту.
— Не оставлю.
Ночью я не спал. Лежал на раскладушке в гостиной, слушал, как тикают часы. Телефон лежал рядом, и в три часа ночи он зажужжал. Номер незнакомый.
Я вышел в коридор, ответил.
— Слушаю.
— Андрей, это Таня. Таня Ковальчук. Подруга Ирины.
Я вспомнил. Она училась с Ириной в институте, потом уехала за границу, мы виделись пару раз на общих встречах.
— Привет. Что-то случилось?
— Я не знаю, как сказать. Я долго думала, звонить или нет. Но решила.
— Говори.
— Олена… она выходила на меня. Ну, не лично. Через одну девушку. Спрашивала, как можно продать дом Ирины.
Я сел на край раскладушки.
— Что?
— Да. Ей нужен был человек, который знает рынок. Она сказала, что ты подпишешь бумаги, но ей нужна оценка.
— Когда это было?
— Месяца два назад. Я не придала значения. Думала, у вас всё общее. А потом увидела её с каким-то Сергеем. Они сидели в кафе, он показывал ей план дома.
— План дома?
— Да, как будто они обсуждали, как его перестроить. Или сдать. Я не слышала, я сидела далеко.
Я молчал. В коридоре было темно, только из кухни падал узкий свет.
— Андрей, ты ещё здесь?
— Здесь.
— Ты знаешь, что у неё были долги?
— Нет.
— Узнай. Мне кажется, она вся в этом. Я могу ещё поспрашивать.
— Спасибо. Если что-то узнаешь — звони.
— Обязательно.
Я нажал отбой и остался сидеть в темноте. Сердце стучало ровно, но в голове всё горело.
Утром Маша сама забралась ко мне под одеяло.
— Пап, я здесь. Я не проспала.
— Нет. Ещё рано.
— А мы пойдём к врачу?
— Да. Сегодня.
— А он будет делать укол?
— Нет. Просто посмотрит.
Маша прижалась ко мне. От неё пахло шампунем и тёплым одеялом.
После завтрака мы поехали к детскому психологу, которого нашёл Максим. Женщина лет сорока, спокойная, с мягким голосом. Маша сначала стеснялась, но потом увлеклась рисованием. Я сидел в коридоре, листал какие-то журналы, не понимая ни слова.
Через час психолог вышла и попросила меня в кабинет. Машу отправили с Людмилой в фойе.
— Я не могу давать оценок, — сказала она. — Но я записала разговор. Девочка боится. Она описывает, как мачеха давала ей «плохую водичку». После этого у неё начинались приступы. Ей кажется, что она в этом виновата.
— Виновата?
— Да. Олена говорила ей, что Маша сама провоцирует. Что она больна, и её могут забрать. Ребёнок в это верит.
Я сжал кулаки.
— Что мне делать?
— Не оставлять её с этой женщиной. И сдать анализы. Я подготовлю заключение для юриста.
— Спасибо.
Я вышел. Маша кинулась ко мне.
— Всё хорошо? — спросила она.
— Да. Всё будет хорошо.
Мы отвезли её обратно к Людмиле. По дороге Маша уснула в машине. Людмила взяла её на руки, унесла.
А я поехал домой.
Олена была там. Сидела на кухне с чашкой кофе, ухоженная, в белой рубашке. Увидела меня, даже не вздрогнула.
— Ты всё-таки вернулся.
— Это мой дом.
— Наш.
Я сел напротив.
— Олена, я знаю про дом. Про Сергея. Про то, что ты искала оценку.
Она отпила кофе, поставила чашку.
— И что?
— И то, что у тебя долги.
Она усмехнулась.
— У кого их нет.
— Ты хотела продать дом Ирины.
— Он записан на Машу. Ты всё равно не дашь добро. А нам нужны были деньги.
— Кому — нам?
Она посмотрела мне в глаза.
— Мне и нашему будущему.
— У нас нет будущего.
Она не ответила. Встала, подошла к окну. Стояла спиной ко мне. Потом тихо сказала:
— Ты же понимаешь, что я так просто не уйду.
— Понимаю.
— И что ты будешь делать? Разведёшься? Выгонишь? Я тебя знаю. Ты не станешь скандалить.
— Ты меня не знаешь.
Она обернулась. Улыбка у неё была лёгкая, будто мы обсуждали отпуск.
— Знаю. Ты мягкий. Поэтому и женился на мне, хотя не любил. Тебе нужна была няня для дочери.
Я встал.
— Олена, если ты ещё раз подойдёшь к Маше, я вызову полицию.
— А я скажу, что ты меня бьёшь.
— У тебя нет доказательств.
— Появятся.
Она прошла мимо меня, взяла сумку.
— Я уеду к подруге. Но не думай, что это конец.
Хлопнула дверь. Я остался на кухне. Чайник на плите остывал, в раковине лежала её чашка с отпечатком помады. Я смотрел на неё и понимал, что Олена не шутит. И что лёгкой жизни не будет.
