Мать сразу переменилась в лице
Ну, вы бы видели это. Тереза — а это моя мать, если что — буквально расцвела. Только что стояла с каменным лицом, обвиняла мою жену во всех грехах, а тут как будто лампочку внутри включили. Она даже руками всплеснула.
— Миллион? — переспросила она, и голос у неё стал такой сладкий, что аж зубы свело. — Натан, сынок, это же замечательная новость! Я всегда знала, что мой мальчик добьётся успеха.
Брианна тоже оживилась. Подошла поближе, вино с платья стряхивает, улыбается как ни в чём не бывало. Словно и не было этих четырёх лет, словно Люси не стоит тут бледная, еле на ногах держится.
— Ой, а можно я тебе потом покажу, какой салон я открыла? — защебетала она. — Там такие перспективы! Если бы ты вложился, мы бы расширились, открыли второй филиал…
Я слушал и будто со стороны всё это видел. Ну точно, говорю же, механизм. Каждая шестерёнка крутится. Только раньше я думал, что это моя семья, а теперь понял — просто чужие люди, которым нужны были мои деньги.
Люси молчала. Стояла рядом, вцепившись в мою рубашку, и молчала. Она не просила, не плакала, не пыталась перекричать. Просто смотрела в землю.
Я накрыл её руку своей, повернулся к матери и сестре.
— Вообще-то, — говорю, — я вам рассказал это не для того, чтобы вы начали планы строить.
Тереза замерла. Улыбка на лице застыла, как приклеенная.
— А для чего? — спрашивает.
— А для того, чтобы вы знали, что денег не увидите ни копейки.
Вот тут началось.
Она закричала, что я неблагодарный, что она меня родила и вырастила, что я обязан. Брианна подхватила — мол, я разрушил им жизнь, что без моих переводов салон разорится, что я не имею права.
А я стоял и смотрел, как Люси переводит взгляд с них на меня. В её глазах было столько всего намешано… усталость, страх, недоверие. Как будто она не могла понять, не ослышалась ли.
— Натан, — тихо позвала она.
— Всё нормально, — говорю. — Ты слышала, что я сказал. Пойдём.
Мы повернулись к калитке.
Тереза выскочила следом, ухватила меня за рукав.
— Ты не можешь вот так уйти! А как же я? А кто будет платить по счетам? Твой отец…
— Мой отец умер четыре года назад, — говорю. — И не надо сейчас прикрываться его именем. А дом я этот сам купил, между прочим. Хотя уже не уверен, что смогу его видеть.
Она выпустила мой рукав, но уходить не собиралась. Стояла у калитки и кричала вслед. Что-то про то, что я ещё пожалею, что Люси меня от неё настраивает, что она это знала с самого начала.
А я не оборачивался.
Дошли до машины — старой, моей ещё, на которой я до отъезда ездил. Слава богу, сестра не забрала, у неё свой внедорожник новый. Я открыл пассажирскую дверь, помог Люси сесть. Она опускалась на сиденье так осторожно, будто боялась, что упадёт.
И тут я заметил синяки на запястьях. Будто её за руки хватали.
— Это кто? — спрашиваю.
Она быстро одёрнула рукава.
— Да я сама, нечаянно. Упала.
— Люси.
— Правда, сама. Убиралась в пристройке, зацепилась за порог.
Я не поверил. Но давить не стал. Всё потом.
Завёл машину. Руки тряслись, хотя виду не показывал. Хотелось развернуться и высказать всё этим двум… Но в приоритете было другое. Больница.
Пока ехали, Люси молчала. Сидела, обхватив себя руками, и смотрела в окно. Я боялся спрашивать, как давно она ела нормально, когда последний раз была у врача, что за лечение ей кололи эти одиннадцать месяцев. Просто жал на газ и поглядывал на неё через каждые полминуты.
У неё на виске билась тонкая жилка. Вот и все эмоции. В остальном — лицо каменное. Но я же знал её другой. Помнил, как она смеялась, когда я перед отъездом в Канаду посадил под окном яблоню. Как влезла в грязь, помогала мне саженец придерживать. Волосы тогда длинные были, ниже лопаток, и она всё убирала их за уши, а они выбивались, лезли в глаза.
Теперь вместо волос — короткий ёжик. Впавшие щёки. И глаза такие погасшие, будто в них выключили свет.
— Останови у аптеки, — вдруг попросила она.
Я притормозил у обочины.
— Что нужно?
— Лекарства. У меня рецепт есть. Мне… э… не хватило на прошлый раз.
— Какие лекарства?
Она полезла в карман, достала мятый, сложенный вчетверо листок. Я взял, развернул. Прочитал. Ничего не понял — какие-то названия, дозировки, врач с трудно произносимой фамилией. Но вверху стоял штамп городской онкологии.
Мне как обухом по голове.
Онкология. Не «терапевт», не «хирург», а именно онкология. И дата — трёхнедельной давности.
— Почему не сказала? — спрашиваю.
Она пожала плечами.
— Ты был далеко. Что бы изменилось?
Вот так просто она это сказала. Спокойно, без упрёка. И это было хуже всего. Лучше бы орала, обвиняла, плакала. А она смирилась. Привыкла, что надеяться не на кого.
— Поехали в аптеку, — говорю.
Купил всё по рецепту. Половину лекарств не оказалось в наличии, пришлось оставить заявку на завтра. Люси выпила таблетку прямо в машине, запила водой из бутылки, которую я купил на кассе.
— Полегче? — спрашиваю.
— Через двадцать минут, — говорит. — Если повезёт.
Вот так мы и ехали. Она — со своей привычной болью, я — с запоздалым чувством вины, которое давило так, что дышать было трудно.
В больнице её оформили быстро. Врач, тот самый, чья фамилия на рецепте, принял без очереди. Высокий такой, уставший, с синими кругами под глазами. Посмотрел на Люси, на её карту, вздохнул.
— Ну, что я могу сказать… Сейчас стабилизируем, но дальше нужна серьёзная терапия. С таким диагнозом тянуть нельзя. Вы же понимаете, что шансы есть. При своевременном лечении.
— Понимаю, — говорю.
— Тогда сделаем МРТ, надо понять динамику. Я выпишу направления. Деньги на счёт…
— Оплачу, — говорю. — Всё, что нужно.
Люси тронула меня за руку.
— Это дорого, Натан. Очень.
— Это не твоя забота.
Врач сделал вид, что заполняет бумаги. На самом деле он явно слушал. В какой-то момент поднял глаза и сказал:
— Вашей жене нужен не только курс лечения, но и нормальное питание, покой, сон. Если за последние месяцы она жила в стрессе, это сильно подорвало организм. Так что начните с простого.
Простая вещь. Еда, сон, покой. А я в тот момент чуть не зарычал.
Потому что моя мать оставила мою жену на краю. Моя мать, которая должна была быть семьёй. И сестра, с её новым салоном и бокалом вина.
Мы вышли из больницы уже затемно.
Я привёз Люси в гостиницу. Снял номер с двумя комнатами. Она удивилась, зачем такой большой. А я не знал, как объяснить, что просто не хочу, чтобы она ютилась в углу, как в той самой пристройке.
Она долго стояла у окна и смотрела на город. Потом спросила:
— Натан, а что теперь?
Я не знал, что ответить.
По правде сказать, у меня в голове всё ещё не укладывалось. Я уехал на заработки, оставил жену с матерью и сестрой, потому что считал, что родные о ней позаботятся. А вышло наоборот — они оставили её умирать, пока я вкалывал в Калгари.
— Теперь ты лечишься, — говорю. — А с остальным я разберусь.
Она повернулась. В глазах — сомнение.
— Ты не разберёшься. Там твоя семья. Они тебя всё равно перетянут.
— Ты — моя семья, — говорю.
Она промолчала. Подошла к кровати, села на край, сложила руки на коленях. Я сел рядом.
Мы сидели так какое-то время, просто молча. За стеной в соседнем номере включили телевизор, слышно было приглушённые голоса. На улице проехала машина, свет фар прошёлся по потолку и исчез.
— Знаешь, — наконец сказала Люси, — когда я узнала про рак, я сначала не испугалась. Потому что в тот момент мне было хуже от другого. От того, что я совсем одна.
Я обнял её. Она не сопротивлялась. Только уткнулась лбом в моё плечо и тихо добавила:
— Я устала, Натан. Очень.
— Отдыхай. Я никуда не уйду.
Она заснула прямо в одежде. Я укрыл её одеялом, придвинул кресло к кровати и сел рядом. Спать не мог. В голове крутились одни и те же картины: двор, осколки посуды, бокал вина в руке сестры, золотая подвеска на шее матери.
Моя жена отдала им все украшения, все деньги, всё, что имела. А они бросили её в пристройке и не кормили.
Наверное, можно было бы написать, что я не жалею о том, что сделал. Но если честно — я жалел. Жалел, что не вернулся раньше. Что поверил на слово. Что был так занят работой, что не услышал в её голосе то, что слышал сейчас.
Ночью Люси стало плохо. Она проснулась от боли, согнулась пополам. Я вызвал скорую. Пока ждали, держал её за руку и говорил всякую ерунду, просто чтобы не молчать. Она дышала часто, поверхностно, лоб у неё покрылся испариной.
— Всё будет хорошо, — повторял я.
Она посмотрела на меня.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что так и будет.
Потом приехала скорая, её забрали в стационар. Я поехал следом, и в тот момент мне было плевать, сколько сейчас времени, что я в мятой рубашке и что в кармане лежит телефон с пропущенными от матери и Брианны.
Я сидел в коридоре отделения, смотрел на закрытую дверь и думал, что этот миллион — просто бумажки. Если не на что его потратить, кроме как на спасение той, кто всё это время была рядом.
А ещё я думал о том, что, когда всё уляжется, нам с Люси придётся начать с самого начала.
Если она выживет.
Если простит.
Если вообще захочет.
Честно говоря, я не был уверен ни в одном из этих «если».
Продолжение будет дальше. Надо побыть одному и всё обдумать.
Утро в больнице
Я так и просидел в коридоре до утра. Даже не заметил, как задремал. Разбудила медсестра, тронула за плечо:
— Мужчина, вы к кому?
Я вскочил, шея затекла, спина деревянная. Объяснил, что к Люси, что привезли ночью. Она кивнула, сказала, что врач сейчас выйдет, подождите.
Минут через десять вышел тот самый доктор, но уже другой — молодой, в сменных кроссовках, с планшетом в руках. Усталый, но держится бодро.
— Вы муж пациентки?
— Да.
— Ну, что. Состояние стабильное, но сложное. Назначили инфузионную терапию, плюс обезболивание. Организм ослаблен, плюс обезвоживание. Скорее всего, понадобится переливание. Будем решать.
— Она поправится?
Он помолчал, посмотрел куда-то поверх моего плеча.
— Тут нельзя загадывать. Рак — не простуда. Но шансы есть. И хорошие. Если соблюдать всё и не бросать.
— Мы не бросим.
— Тогда хорошо. Пока посидите с ней, только недолго. Ей нужен сон.
Люси лежала в палате у окна. Маленькая такая, под капельницей. Одеяло до подбородка. Глаза закрыты. Я подошёл, сел на стул рядом, взял её за руку. Пальцы холодные, тонкие. Я чуть сжал их, погладил тыльную сторону ладони.
Она не открыла глаз, но губы дёрнулись.
— Ты здесь? — прошептала.
— Здесь, — говорю. — Куда я денусь.
Она так и не проснулась. Дышала ровно, иногда вздрагивала во сне. Я сидел и вспоминал, как мы познакомились. Смешно, но из-за сломанного тостера. Она пришла к соседке в гости, а у той тостер искрил. Ну а я как раз пошёл занести какую-то мелочь по просьбе отца. И остался чинить.
Люси тогда смеялась над моими перемазанными руками. И не ушла, пока я не починил. Сказала, что ей скучно, и вообще — интересно смотреть, как кто-то что-то делает руками. Потом чай пили, разговаривали до темноты. Я проводил её до дома, а на следующий день пришёл уже с букетом цветов из маминого сада.
Боже, как давно это было. И как будто с другим человеком.
Из больницы я уехал ближе к обеду. Надо было забрать вещи из гостиницы, купить Люси нормальную одежду — та, что на ней была, выглядела как половая тряпка. Да и вообще в ней она, наверное, спала не раздеваясь.
Перед выходом заглянул в регистратуру, оставил свой номер, попросил звонить, если что-то изменится. Всё равно на телефоне уже висело двадцать пропущенных от матери и штук десять от Брианны. Я не отвечал.
В гостинице принял душ. Горячая вода лилась по спине, а я стоял, упёршись руками в стену, и думал, как всё это переварить.
Ладно, план такой. Сначала — лечение. Потом — разобраться с домом. Потом — с деньгами. И только потом — решить, что делать с матерью и сестрой. Если вообще что-то делать.
Вытерся, оделся в чистое, но понял, что из вещей у меня только то, что было в чемодане из Канады. А чемодан, кстати, остался во дворе дома. Там и лежит, наверное. Или эти две уже всё перерыли.
Ну и пусть.
Позвонил в онкологию, уточнил по поводу МРТ. Сказали, что запись на завтра, нужно привезти пациентку к девяти утра. Хорошо.
Набрал пару знакомых, кто мог бы помочь с жильём. Один мужик из нашей старой бригады, Леонид, сказал, что у него пустует флигель за городом. Тихое место, свежий воздух. Печка есть, вода, свет. Мол, приезжай, живите сколько нужно.
— Это не для меня, — говорю. — Для жены. Ей после больницы нужно восстанавливаться.
— Тем более, — отвечает. — Забирай. Только уголь докупишь, если холодно станет.
Уголь, это мы решим. Главное, что будет куда её привезти.
Потом я всё-таки поехал в тот дом. Не знаю зачем. Может, вещи какие забрать, может, чемодан. А может, просто хотел посмотреть на всё это трезвым взглядом, без ярости внутри.
Калитка оказалась закрыта. Я дёрнул — заперто. Пришлось перелезать через низкий забор, как мальчишка. Чемодан так и лежал у входа, только его уже открыли. Шмотки выпотрошены, что-то забрали, что-то втоптали в землю. Я плюнул и пошёл к дому.
Дверь заперта. Наверное, все уехали. Брианна, может, в свой салон. Мать — по делам или просто шляется.
Зашёл со двора, к кухонному окну. Окно было приоткрыто, изнутри слышно радио. Значит, кто-то есть.
Я постучал. Тишина. Потом шаги, и на пороге появилась Тереза. В халате, волосы собраны в пучок, губы поджаты. Увидела меня — и застыла.
— Здравствуй, — говорит, а сама в глаза не смотрит.
— Вещи Люси где?
Она отступила в дом, я вошёл следом. Кухня изменилась до неузнаваемости: новая техника, гарнитур блестит, плитка на полу. Раньше было по-простому: старый деревянный стол, печка, выцветшие шторы. Теперь — как в каталоге мебели.
— Что тебе нужно, Натан?
— Я спросил, где вещи Люси.
— В пристройке, — процедила она. — Там всё.
Я развернулся и вышел во двор. Пристройка оказалась в глубине участка, за домом. Раньше там хранился инвентарь: лопаты, грабли, какие-то банки с краской. Сейчас это выглядело как будка с одной кроватью, колченогим стулом и окошком без стекла, затянутым плёнкой.
Внутри было холодно, сыро, пахло плесенью и ещё чем-то кислым. В углу — картонная коробка с её вещами. Пара футболок, старые джинсы, свитер, который я ей когда-то привозил из Канады. Носки с дырками. Расчёска с выломанными зубьями. И маленькая шкатулка, в которой лежали наши фотографии.
Я присел на корточки перед коробкой, открыл шкатулку. Там же — мой обручальный браслет, она его так и не сняла, но хранила что-то ещё. Письма. Несколько штук, завёрнутых в мягкую бумагу. Я развернул одно, пробежал глазами.
«Натан, я знаю, что ты устаёшь. Я хочу, чтобы ты знал: я тебя жду. Всё будет хорошо. Только возвращайся скорее…»
Я скомкал письмо, закрыл глаза.
Вот почему она не жаловалась. Писала мне письма, которых я не получал. Или не хотел читать.
Набрал в грудь воздуха, собрал все её вещи в коробку, прихватил чемодан с порванными лямками и пошёл к выходу. Прошёл мимо дома, не оглядываясь. Сзади скрипнула дверь, и голос матери догнал меня:
— Ты уходишь? А как же разговор?
— Я пришёл не разговаривать, — бросил через плечо.
— Натан, я требую, чтобы ты…
— Требуешь? — я остановился, повернулся. — Ты похоронила мою жену заживо. Какое ты имеешь право что-то требовать?
Она побледнела. Открыла рот, но ничего не сказала.
— Я переведу тебе деньги на первое время. Потому что ты моя мать. Но больше ни копейки. И если ты появишься в больнице или подойдёшь к Люси — я вызову полицию.
— Ты не посмеешь…
— Посмею, — сказал я спокойно, хотя внутри всё кипело. — И ещё одно. Дом выставим на продажу. Или вы съедете добром, или я вызову оценщика и приеду с юристом. В любом случае здесь вы не останетесь.
Брианна, оказывается, уже стояла в дверях. Смотрела на меня исподлобья, как зверёк из норы.
— Это и твой дом, — проговорила она.
— Был моим. Пока в нём не появились вы.
Я сгрёб коробку и пошёл к машине. Спиной чувствовал их взгляды, но не оборачивался.
По пути в больницу заехал в магазин, купил Люси нормальную пижаму, тапочки, тёплый халат, косметичку, зубную щётку, пачку пастилы и клюквенный морс. Продавщица на кассе посмотрела на меня с любопытством, спросила, не из роддома ли я. Я буркнул, что из больницы. Она перестала улыбаться.
В палату меня пустили только после обеда. Люси уже не спала. Сидела на кровати, подтянув колени к груди, смотрела в окно. Я вошёл, поставил пакет на тумбочку, присел на край кровати.
— Вот, принёс кое-что. Переоденься, если сможешь.
Она посмотрела на пакет, потом на меня.
— Ты уезжал?
— Ездил за вещами. И в одно место.
— К ним?
Я кивнул.
Она помолчала, потом тихо сказала:
— Не надо было, Натан. Они тебя просто так не оставят.
— Пусть попробуют.
Люси вздохнула. Взяла пастилу, покрутила в пальцах.
— Ты правда получил миллион?
— Правда.
— И что собираешься с ним делать?
— Лечить тебя. Сниму жильё или поживём у Леонида за городом. Там тихо. Воздух хороший.
— А потом?
— Потом поедем туда, где нас не знают. Купим маленький дом. Или квартиру. Без всяких салонов, ремонтов и родственников.
Она впервые за долгое время улыбнулась. Слабо, краешками губ.
— Звучит как сказка.
— Это будет жизнь, — говорю. — Обычная человеческая жизнь.
Она потянулась ко мне, обняла одной рукой. Я прижал её к себе, почувствовал, как она едва ощутимо дрожит.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Я рядом.
Вечером я вышел на улицу возле больницы, сел на лавочку и впервые за несколько часов выдохнул. Стемнело. Зажглись фонари. Прохожие шли по своим делам, кто-то вёз коляску, кто-то разговаривал по телефону. Жизнь вокруг шла своим чередом.
У меня в кармане завибрировал телефон. Взглянул на экран — мама. Сбросил.
Набрал Леонида, договорился о переезде. Потом набрал юриста, старого знакомого, объяснил ситуацию в двух словах. Тот хмыкнул, сказал, что такие дела затягиваются, но шансов выселить мать и сестру из моего дома более чем.
— Главное, чтобы ты сам не дал слабину, — добавил он. — А то у нас часто бывает: вчера сын идёт воевать, а сегодня уже всё простил.
— Не прощу, — говорю.
