Марина развернула лист. Бумага была плотная, с водяными знаками — такие она видела только в папиных документах, когда ещё в детстве залезала в его кабинет. Андрей всё ещё стоял рядом, и она чувствовала, как от него пахнет чужими духами — не её, не теми, что он носил раньше.
— Читай вслух, — сказал Николай.
— Пап, прекрати этот цирк, — Андрей попытался выхватить лист, но Марина отступила на шаг.
Она пробежала глазами первые строчки. Потом ещё раз. Руки начали мелко дрожать, и она опустила лист на стол, чтобы не мять.
— Тут написано, что Андрей перевёл деньги с общего счёта группы на счёт… — она прищурилась, — на счёт Валерии Сергеевны Крыловой. Триста сорок тысяч. За последние четыре месяца.
В комнате стало тихо. Татьяна, стоявшая у буфета с салфеткой в руке, медленно опустила руку. Кто-то из гостей — кажется, тётя Люба — громко звякнула вилкой о тарелку и тут же зажала рот ладонью.
Валерия побледнела. Не так, как бледнеют от испуга — она стала серой, как старая простыня.
— Это неправда, — сказала она. — Это подделка.
— Здесь банковская выписка, — Марина говорила тихо, но слышали все. — С печатью. И с твоими паспортными данными. Валерия Сергеевна.
Андрей дёрнулся к отцу.
— Ты следил за мной?
— Я проверял отчётность, — Николай сел обратно. — Я каждый квартал проверяю отчётность. Ты знал это. Просто решил, что я уже достаточно старый, чтобы разбираться в деталях.
— Это мои деньги.
— Нет. Это деньги группы. И половина из них — Маринины. Ты сам принёс её вклад три года назад и уговорил меня включить её в долю, потому что без её денег ты бы не вытянул первый проект. Ты забыл?
Марина смотрела на мужа. Он стоял, сжав кулаки, и впервые за весь вечер не находил слов. На виске у него билась жилка — она знала эту жилку. Он так злился, когда что-то шло не по его плану.
— Я хотел вернуть, — наконец выдавил он. — Это был временный перевод. Я собирался…
— Что? — перебила Валерия. — Ты сказал, что это твои личные накопления. Ты сказал, что мы купим квартиру.
Она посмотрела на него так, будто видела впервые. И Марина вдруг поняла: Валерия тоже не знала. Она думала, что уводит мужчину с деньгами, а на деле связалась с тем, кто воровал у собственной семьи.
— Квартиру? — тихо переспросила Марина. — Мы с ним живём в квартире, которую мне оставила бабушка. Он даже ремонт там делал на мои деньги.
Андрей шагнул к ней.
— Марина, давай отойдём.
— Нет.
— Я тебя прошу.
— Ты её просишь? — Валерия вдруг засмеялась, но смех вышел кривой, как сломанная ветка. — Ты мне обещал, что всё решишь. Ты говорил, что она ничего не значит. Что брак — это формальность.
— Замолчи, — прошипел Андрей.
— Нет, ты замолчи! — она схватила бокал со стола, но не выпила, а просто держала, как будто искала, чем занять руки. — Ты мне врал. Ты и ей врал. Ты вообще хоть кому-то не врал?
Татьяна наконец отмерла. Она подошла к сыну и остановилась в шаге от него. Марина ждала, что свекровь скажет что-то вроде «Андрюша, объяснись», как она обычно делала — всегда сглаживала, всегда искала оправдания.
Но Татьяна посмотрела на него долгим взглядом и сказала:
— Ты почему часы снял?
Андрей машинально посмотрел на левое запястье. Там действительно не было часов — тех самых, которые отец подарил ему на сорокалетие. Дорогих, швейцарских, с гравировкой.
— Я… в ремонт сдал.
— Врёшь, — Татьяна говорила ровно, без эмоций. — Ты их продал. Я видела объявление. На той неделе. Не думала, что ты до такого дойдёшь.
Марина смотрела на свекровь и чувствовала, как что-то внутри разжимается. Не злость, не обида — просто усталость. Как будто она три года тащила на себе чужой груз и только сейчас поняла, что могла его сбросить.
— Я подам на развод, — сказала она. — Завтра.
Андрей вскинулся.
— Ты не посмеешь.
— Посмею.
— У тебя ничего нет. Студия закрыта. Работы нет. Ты без меня никто.
Марина взяла со стола лист с выпиской.
— Вот это я оставлю себе. И ещё у меня есть кое-что. — Она полезла в сумочку, которую всё это время держала на коленях, и достала сложенный вчетверо лист. — Твоя мать дала мне это месяц назад. Я не хотела верить, поэтому не читала.
Татьяна отвернулась к окну.
Андрей смотрел на лист в руках жены, и по его лицу Марина поняла: он знает, что там. Знал всё это время.
— Что это? — спросила Валерия. Голос у неё сел.
— Это отказ от наследства, — сказала Марина. — Подписанный Андреем. Ещё до нашей свадьбы. Он отказался от доли в группе отца в пользу… — она вчиталась, — в пользу будущего ребёнка. Любого. Если он родится в браке.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу комнаты тикают старые часы с кукушкой.
— То есть, — Марина говорила медленно, сама ещё не веря, — если бы у нас был ребёнок, он бы получил всё. А Андрей… он бы не получил ничего. Поэтому он и не хотел.
— Заткнись, — прошептал Андрей.
— Поэтому ты и настоял, чтобы я закрыла студию. Чтобы я сидела дома. Чтобы я зависела от тебя. Ты боялся, что я узнаю.
Валерия поставила бокал на стол. Руки у неё тряслись, и она это не скрывала.
— Я ничего не знала, — сказала она глухо. — Клянусь. Он говорил, что разводится. Что ты сама во всём виновата. Что ты его не понимаешь.
Марина посмотрела на неё. Странно, но злости к этой женщине не было. Была пустота. Как в выключенном телевизоре.
— Я тебя не оправдываю, — сказала она. — Но ты не первая, кого он обманул. И, судя по всему, не последняя.
Николай встал. Он подошёл к сыну и остановился так близко, что Андрей невольно отшатнулся.
— Ты выйдешь из этого дома, — сказал он тихо. — Сегодня. И ты не вернёшься, пока я жив.
— Пап…
— Я тебе не пап. Я тебе сказал: сядь. Ты не сел. Ты привёл в мой дом женщину, которая ударила твою жену. Ты украл деньги у семьи. Ты продал часы, которые я тебе подарил. Ты врал матери в лицо.
Он отвернулся и пошёл к буфету. Налил себе воды, выпил залпом. Никто не двинулся с места.
— Марина, — позвал он, не оборачиваясь. — Ты можешь остаться здесь. На сколько нужно. Комната наверху свободна.
Она кивнула. Горло сжало, и она не смогла сказать «спасибо».
Валерия подошла к Андрею.
— Ты мне врал, — сказала она. Уже без истерики. Почти спокойно. — Я ухожу. И деньги верну. Мне они не нужны.
Она развернулась и пошла к двери. Каблуки гулко стучали по паркету. Дверь хлопнула — так, что задребезжало стекло в серванте.
Андрей остался стоять посреди комнаты. Один. Под взглядами тридцати человек.
Марина смотрела на него и вспоминала не плохое. Вспоминала, как он когда-то приносил ей кофе в постель. Как они ездили в лес за грибами, и он нёс её на руках через ручей. Как она думала, что это и есть семья.
Она взяла телефон и вышла из комнаты. В коридоре было темно и прохладно. Она набрала номер, который давно сохранила на случай, если всё-таки решится.
— Алло. Это Марина. Да, та самая. Вы ещё занимаетесь разводами?
Из столовой слышались голоса — гости переговаривались, кто-то собирал тарелки, Татьяна что-то тихо говорила мужу. А Марина стояла у окна, смотрела на ночную улицу и впервые за три года дышала полной грудью.
Через минуту она вернулась в комнату. Андрей стоял там же, где она его оставила.
— Я вызвала такси, — сказала она. — Заберу только своё. Остальное оставь себе.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Марина уже не слушала. Она поднялась наверх, в спальню, которую делила с ним три года, и открыла шкаф.
Её вещей было мало. Пара платьев, джинсы, свитер. Художественные кисти, которые она так и не выбросила. Коробка с фотографиями.
Она сложила всё в сумку. Взяла с полки маленькую картину, которую нарисовала ещё до свадьбы — лес, туман, дорога. Андрей когда-то говорил, что это его любимая.
Пусть подавится.
Спускаясь по лестнице, она услышала, как Николай говорит кому-то по телефону:
— Юрист? Да. Приезжай завтра к девяти. У нас тут… — он замолчал, увидел Марину и кивнул ей. — Реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Приезжай, сам всё поймёшь.
Марина вышла на крыльцо. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и свежий. Такси ещё не было.
Она села на ступеньку и обхватила колени руками. И только тогда, в темноте, где никто не видел, позволила себе заплакать.
Ночь после праздника
Такси приехало минут через двадцать. Я уже успела замёрзнуть — ветровка осталась в доме, а возвращаться не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Просто сидеть на этих холодных ступеньках и смотреть, как в окнах гаснет свет.
Водитель попался молчаливый, слава богу. У меня не было сил на разговоры. Он глянул на меня в зеркало, на сумку, на красное пятно, которое я так и не стёрла до конца, и ничего не спросил. Только радио тихо играло — какая-то старая песня про дождь и разбитую любовь. Ну куда уж банальнее.
Я назвала адрес своей бывшей студии.
Ключи от неё я так и не отдала, когда закрывала. Андрей не знал — ему было всё равно, он тогда уже занимался своими «проектами». Я платила аренду из тех денег, что откладывала тайком. Немного, но хватало. Три года назад я сняла эту комнатушку в подвале на окраине, повесила там свои картины, поставила мольберт. А потом пришёл Андрей и сказал: «Зачем тебе это? Ты же моя жена. Я тебя обеспечу».
И я поверила.
Помещение встретило меня запахом краски и пыли. Я включила свет — лампы мигнули и загорелись. Всё стояло так, как я оставила. Мольберт, тюбики, кисти в банке. На стене — картина, которую я так и не закончила. Начала её за неделю до того, как Андрей попросил меня «сосредоточиться на семье».
Я бросила сумку на пол, села на старый диван и просидела так, наверное, час. Не плакала. Просто смотрела в одну точку. Телефон разрывался — Андрей звонил раз десять, потом начал писать. Я не читала. Потом позвонила Татьяна.
На этот звонок я ответила.
— Марина, ты где? — голос у неё был уставший, но не злой.
— Не дома.
— Это понятно. Ты поела?
Я чуть не засмеялась. После всего, что случилось, она спрашивала, поела ли я.
— Нет.
— Я оставила тебе контейнер с запеканкой. На кухне, в холодильнике, на второй полке. Если вернёшься — возьми.
— Я не вернусь сегодня.
— Я знаю. — Пауза. — Марина, я хочу, чтобы ты знала: то, что сделал Андрей, — это не твоя вина. И то, что я раньше молчала, — тоже.
Я молчала. Не знала, что сказать. Свекровь у меня всегда была женщиной с характером, но чтобы вот так… впервые.
— Я не оправдываюсь, — продолжила она. — Я просто хочу, чтобы ты не думала, что все эти годы была одна против всех. Я видела. Просто надеялась, что он одумается.
— Не одумался.
— Нет. Не одумался.
Мы попрощались. Я положила телефон на стол и уставилась на незаконченную картину. На ней был лес — тот самый, где мы с Андреем когда-то гуляли. Я тогда ещё подумала, что напишу её и повешу в гостиной. Смешно.
Утром я проснулась от того, что кто-то стучал в дверь. Я не сразу поняла, где нахожусь. Потом вспомнила. Стук повторился.
На пороге стоял Николай Петрович. В пальто, с зонтом — на улице моросил дождь. В руках — пакет.
— Я не помешаю? — спросил он.
Я посторонилась.
Он вошёл, огляделся. Увидел мольберт, картины на стенах. Долго смотрел на ту, незаконченную.
— Это ты рисовала?
— Да.
— Красиво. Лес как настоящий.
Он поставил пакет на стол. Внутри оказались термос с чаем и бутерброды. И ещё — папка с документами.
— Я не буду тебя уговаривать, — сказал он, садясь на диван. — Ты взрослая женщина. Сама решишь. Но вот тут, — он похлопал по папке, — всё, что тебе нужно. Выписки, копия отказа Андрея от наследства, его подпись. И заявление, которое он подписал, когда брал твои деньги на первый проект. Там сказано, что в случае развода ты имеешь право на компенсацию.
Я смотрела на папку и не могла поверить.
— Зачем вы это делаете?
— Потому что я старый дурак, который слишком поздно открыл глаза. — Он вздохнул. — Я знал, что он ворует. Знал, что врёт. Но думал: это мой сын, он вырастет. А он не вырос. И теперь я должен хотя бы не дать ему тебя раздавить.
Он встал, взял зонт.
— Юрист мой позвонит тебе сегодня. Зовут Игорь. Он в разводах собаку съел. Поможет.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он посмотрел на меня внимательно. — Ты, главное, не сдавайся. И вот ещё что. — Он достал из кармана конверт. — Это твои деньги. Те, что он перевёл Валерии. Она вернула. Вчера ночью. Привезла наличными, бросила на стол и ушла.
Я взяла конверт. Внутри была толстая пачка.
— Тут всё?
— Всё до копейки. Она, оказывается, не такая уж и дура. Поняла, что он её использовал.
Николай Петрович ушёл. Я осталась одна с конвертом, папкой и чаем в термосе.
Через час позвонил Игорь. Голос у него был спокойный, деловой. Мы проговорили почти сорок минут. Он объяснил, что и как. Сказал, что развод можно оформить быстро, если Андрей не будет сопротивляться. А если будет — есть рычаги.
— Он не будет, — сказала я. — Ему нечем крыть.
— Тогда встретимся завтра. Возьмите все документы, которые есть.
Я положила трубку и посмотрела на телефон. Андрей прислал ещё несколько сообщений. Одно я всё-таки открыла.
«Марина, давай поговорим. Я всё объясню. Ты же знаешь, я тебя люблю. Просто запутался. Дай мне шанс».
Я удалила сообщение. И заблокировала его номер.
Потом открыла папку. Долго читала. Всё сходилось. Каждая цифра, каждая подпись. Я сидела над этими бумагами и чувствовала, как внутри что-то выпрямляется. Как будто меня три года держали согнутой, а теперь отпустили.
Вечером я взяла кисть. Даже не подумала — просто рука сама потянулась. Я смешала краски и начала заканчивать ту картину. Лес, туман, дорога. Только теперь я знала, куда эта дорога ведёт.
Не к нему.
Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер. Я ответила.
— Марина? Это Валерия.
Я замерла. Кисть застыла в воздухе.
— Что тебе нужно?
— Ничего. Я просто хотела сказать… — она замолчала. Я слышала, как она дышит. — Я не знала, что он тебя бил. Я думала, это просто несчастливый брак. Что ты сама не хочешь его отпускать.
— Он меня не бил.
— Я не про руки. Я про всё остальное.
Я молчала.
— Я уехала, — продолжила она. — К матери. В другой город. Не вернусь. И ещё… я подала на него заявление. В полицию. За мошенничество. Он мне тоже должен.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Не знаю. Наверное, чтобы ты знала: ты не одна такая.
Она положила трубку.
Я посмотрела на картину. Добавила ещё один мазок. Туман стал гуще.
А потом позвонила маме. Впервые за месяц. Она взяла трубку после первого гудка, как будто ждала.
— Мариша? Ты чего так поздно?
— Мам, я развожусь.
Тишина. Потом:
— Слава богу.
Я засмеялась. Впервые за весь день. По-настоящему.
— Ты знала?
— Я всё знала, дочка. Просто ждала, когда ты сама увидишь.
Мы проговорили до полуночи. Она не спрашивала, что случилось. Просто слушала. А когда я закончила, сказала:
— Приезжай домой. Хоть на неделю. Я пирог испеку.
— Приеду.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Дождь кончился. На небе появились звёзды — редкие, тусклые, но всё-таки.
Завтра будет суд. Потом ещё один. Потом новая жизнь.
Я взяла кисть и продолжила рисовать.
