Лёша переглянулся с Катей. Тамара Викторовна взяла паузу и снова заговорила, на этот раз с лёгкой обидой в голосе.
— Маришенька, ну зачем вы так? Я понимаю, это ваша квартира, ваша история. Но дети — это не враги. Мы же о будущем Катюши думаем. О внуках ваших.
— О каких внуках? — Марина подняла бровь.
Катя покраснела. Она опустила глаза и тихо сказала:
— Мам, я беременна. Мы узнали на неделе.
В кухне повисла тишина. Марина смотрела на дочь и видела, как та сжимает руки в замок, как Лёша легонько гладит её по плечу. Она хотела обрадоваться — правда хотела. Но внутри было пусто и горько.
— Ты беременна, — повторила Марина.
— Да. Потому и заговорили о квартире. Мам, мы не можем в съёмной ребёнка растить. У нас там одна комната, соседи шумят. Мы же хотели, чтобы ты порадовалась. Поняла, что теперь надо помогать.
— Я всю жизнь тебе помогала, — сказала Марина. — Ты думаешь, я не рада, что ты беременна? Я рада. Но это не значит, что я должна отдать тебе квартиру.
— Мам, ну мы же не просим всё сразу! Давай оформим дарственную, а ты живи здесь, сколько захочешь. Ты же не собираешься нас выгонять, если квартира будет на нас? Мы тебя не выгоним, ты же знаешь.
Марина смотрела на дочь, и впервые за долгие годы она видела перед собой не ребёнка, а чужого человека. Чужого, который рассуждает о её квартире как о своём праве.
— Катя, ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — спросила Марина. — Ты пришла, села за мой стол, и начала обсуждать мою квартиру как что-то, что тебе принадлежит.
— Ну а кому? — Катя повысила голос. — Ты одна. У тебя никого нет, кроме меня. Кому ты её оставишь, если не мне? Ты же всё равно когда-нибудь умрёшь, и она перейдёт ко мне. Так зачем тянуть?
Тамара Викторовна одобрительно кивнула. Лёша отвёл глаза. Марина медленно встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Двор был почти пустым, только какая-то женщина выгуливала собаку. Она смотрела на неё и думала: «Как я до этого дожила? Как я дожила до того, что моя дочь говорит мне: “Ты всё равно умрёшь, так зачем тянуть?”»
— Мам, ну не надо молчать, — Катя встала и подошла к ней. — Я тебя люблю. Я просто хочу, чтобы у нас была нормальная семья. Чтобы мы жили вместе. Лёша, я, ребёнок, ты. Сейчас ты с нами, ты поможешь с малышом. Это же хорошо!
— Я не хочу жить с тобой и с твоей свекровью, — Марина повернулась к дочери. — Я хочу жить одна. Я двадцать два года ждала этого момента. Двадцать два года я платила, считала копейки, работала по выходным, отказывала себе во всём. И я хочу пожить для себя. Хотя бы пару лет.
— А как же мы? — Катя сжала кулаки. — А как же твоя дочь и будущий внук? Тебе всё равно?
— Мне не всё равно, — Марина посмотрела на дочь. — Но ты не понимаешь одного: я не обязана жертвовать всей своей жизнью ради тебя. Я уже отдала тебе двадцать восемь лет. Теперь я хочу отдать себе хотя бы пять.
Катя стояла молча. Лёша взял её за руку. Тамара Викторовна покачала головой.
— Маришенька, вы себя не любите, — сказала она. — Я считаю, что материнская любовь — она бескорыстная. Вы же мать. Мать должна отдавать, а не брать.
— Я отдавала, Тамара Викторовна. — Марина посмотрела на неё. — Я отдала всё. А теперь я хочу побыть собой. Не матерью, не бухгалтером, не должником. Собой. И я не позволю никому отобрать у меня это право.
Она прошла к столу, взяла ключи от машины и папку с документами.
— Я устала. Я хочу, чтобы вы ушли.
— Мам! — Катя шагнула к ней. — Ты выгоняешь беременную дочь?
— Я прошу вас уйти. Не я пришла к вам, Катя. Вы пришли ко мне.
Лёша встал, подошёл к жене и взял её за локоть.
— Идём, — сказал он тихо.
— Но я не хочу! — закричала Катя. — Она не имеет права!
— Идём, — повторил Лёша, сжимая её локоть. — Мы поговорим завтра.
Тамара Викторовна поднялась, поправила платье и смерила Марину взглядом, в котором было всё — и презрение, и обида.
— Вы пожалеете, — сказала она.
— Возможно, — ответила Марина. — Но не сейчас.
Они ушли. Хлопнула дверь. Марина осталась одна на кухне. Стояла и смотрела на недоеденный торт «Прага», на три грязные тарелки, на остывший чай в заварнике. Она не плакала. Она чувствовала только пустоту, но в этой пустоте уже начинало прорастать что-то новое. Свобода.
Телефонный разговор
Через час Марина позвонила Ольге, своей единственной настоящей подруге, с которой дружила ещё с института.
— Оль, можно тебя разбудить?
— Я не сплю, — ответила Ольга. — Что случилось? Голос какой-то странный.
— Катя была. С зятем и свекровью. Хотят, чтобы я переоформила квартиру на них.
— Чего? — Ольга присвистнула. — Она что, с ума сошла?
— Она беременна, — сказала Марина. — Говорит, им негде жить, а я одна, мне квартира не нужна.
— Марина, ты серьёзно? Ты же её двадцать два года поднимала. Она что, забыла?
— Не забыла. Она считает, что это нормально. Что я должна отдать ей всё, как им положено.
— И что ты сказала?
— Сказала — нет.
— И они ушли?
— Ушли. Тамара Викторовна сказала, что я пожалею.
— Мариш, а ты не пожалеешь?
Марина помолчала, потом сказала:
— Оль, я двадцать два года жила для неё. Я не покупала себе нормальную обувь, не ездила в отпуск, не ходила в кафе. Я отдавала всё ей. А теперь она говорит — ты одна, тебе не надо. Ты же понимаешь, что это предательство?
— Понимаю, — ответила Ольга. — Я всегда говорила, что ты слишком много на неё ставишь. Но ты — ты, и я тебя такой люблю. Ты справишься. У тебя есть я. И есть эта квартира, твоя, которую ты честно заработала.
— Спасибо, Оль.
— Завтра приезжай ко мне, — сказала Ольга. — Я тебя покормлю, попьём чаю, поговорим. Ты не одна.
— Хорошо, — сказала Марина и положила трубку.
Она села на диван, включила телевизор, но не смотрела. Внутри был холод, но где-то глубоко, под этим холодом, уже билась искорка свободы. Она чувствовала себя виноватой — мать, которая отказала родной дочери. Но одновременно она чувствовала, как тяжесть свалилась с плеч.
Следующее утро
Марина проснулась рано. Солнце только начинало подниматься, и в комнате было серо и тихо. Она прошла на кухню, заварила кофе, села у окна. На подоконнике стояла старая герань, которую она поливала раз в три дня. Марина провела пальцами по листьям.
Телефон зазвонил в девять. Катя.
— Мам, ты уже проснулась?
— Проснулась.
— Я хочу извиниться. За вчерашнее. Я наговорила лишнего. Это всё гормоны, ты же понимаешь.
— Понимаю, — ответила Марина.
— Но мам, ты подумай. Мы же семья. Мы должны быть вместе. Может, ты просто продашь квартиру, а мы купим двушку в другом районе. Ты будешь жить с нами, помогать с малышом. Это же удобно!
— Катя, я не хочу продавать квартиру. И я не хочу жить с вами.
— Но почему? — голос Кати снова начал повышаться. — Тебе что, не нужна я? Не нужен будущий внук?
— Ты нужна мне, — ответила Марина, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Но я тоже нужна себе. Я двадцать два года ждала этого момента. Я хочу жить одна. Я хочу видеть тебя в гостях, а не каждый день. Я хочу иметь своё пространство. Это не значит, что я тебя не люблю. Это значит, что я наконец-то начинаю любить себя.
Катя молчала. Марина слышала, как она дышит.
— Ты эгоистка, — наконец сказала Катя. — Ты всегда была такой. Думала только о себе.
— Это неправда, — ответила Марина. — Ты знаешь, что это неправда. Но если тебе легче так думать — думай.
Она положила трубку. Долго сидела, глядя на стену. Потом встала, надела куртку, взяла сумку и вышла из дома.
У Ольги
Ольга жила в соседнем районе, в хрущёвке, где в подъезде всегда пахло кошками. Она встретила Марину на пороге, обняла и сразу повела на кухню. На столе стояли пирожки, варенье, чай.
— Садись, — сказала Ольга. — Рассказывай.
Марина рассказала всё. Как пришли, как говорили, как она отказала. Как Катя назвала её эгоисткой.
— Ты знаешь, — сказала Ольга, — я тебе честно скажу. Ты сделала правильно. Я бы тоже не отдала. Это твоя жизнь, твой труд. Если она хочет квартиру — пусть сама заработает. У нас с тобой никто не дарил нам квартиры, мы выживали сами. И она сможет, если захочет.
— А если нет?
— А если нет — значит, не очень-то и хотела. Будет жить в съёмной, как мы с тобой жили по двадцать лет. Ничего страшного.
— Она беременна, Оль.
— Ну и что? У нас с тобой тоже были дети, и мы выжили. У неё есть муж, есть работа. Она не одна. Они справятся.
Марина вздохнула.
— Я так устала, — сказала она.
— Я знаю, — Ольга взяла её за руку. — Но ты выдержишь. Ты всегда выдерживала. Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю.
— Я не хочу быть сильной. Я хочу быть просто счастливой.
— Будешь, — сказала Ольга. — Всё будет. Просто дай себе время.
Неделя тишины
Прошла неделя. Катя не звонила. Лёша тоже молчал. Марина ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин, смотрела фильмы. Впервые за долгое время она чувствовала себя спокойно. Никто не требовал денег, не критиковал, не говорил, что она должна.
В пятницу вечером она решила устроить себе праздник. Купила бутылку вина, сыр, фрукты. Села на диван, включила старую комедию. Ей было хорошо.
Зазвонил телефон. Мама, Вера Семёновна.
— Мариш, привет. У тебя всё нормально? Слышала, у Кати разговор был.
— Всё нормально, мам.
— Я тебя поддержу. Не отдавай квартиру. Ты её заслужила.
— Спасибо, мам.
— Я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, мам.
Марина положила трубку, сделала глоток вина. За окном горели огни, и впервые за долгое время она чувствовала, что всё будет хорошо. Она была свободна.
Звонок от Кати. Через месяц
Прошёл месяц. Катя позвонила сама. Голос был тихим, спокойным.
— Мам, я хочу поговорить. Не про квартиру.
— Хорошо.
— Ты можешь приехать? Я хочу показать тебе что-то.
Марина приехала. Катя встретила её на пороге их съёмной квартиры. Живот уже слегка округлился, лицо стало мягче.
— Проходи, — сказала Катя. — Я хочу тебе показать.
Она провела Марину в комнату, где стояла новая кроватка, комод, лежали маленькие вещи.
— Мы решили остаться здесь, — сказала Катя. — Мы поняли, что ты права. Это твоя квартира. Мы будем копить. Со временем купим своё.
Марина смотрела на эту комнату, на дочь, и ей стало тепло на душе.
— Катюш, — сказала она. — Я могу помочь. Я не буду продавать квартиру, но я могу дать вам деньги на первый взнос. У меня есть немного. И я могу посидеть с ребёнком, когда он родится. Я хочу быть рядом.
Катя подошла и обняла её. Крепко, как в детстве.
— Прости меня, мам. Я была дурой.
— Ты не была дурой, — сказала Марина. — Ты просто хотела как лучше для своей семьи. Но иногда лучшее — это дать другим жить их жизнью.
Они стояли и обнимались, и Марина чувствовала, как внутри всё заживает. Не сразу, но заживает. Она была свободна, но не одна. Она была с дочерью. На своих условиях. И это было главное.
