Мирон проснулся от того, что за окном орал петух. Обычно он не обращал на это внимания — петух орал каждое утро, это было частью распорядка, как восход солнца или скрип колодезного журавля. Но в это воскресенье крик был каким-то особенно настырным, пронзительным, будто птица чуяла что-то, чего ещё не чуяли люди.
Он открыл глаза. В щель между занавесками пробивался серый свет. Дождя не было, но небо висело низкое, тяжёлое, как мокрая вата. Мирон повернул голову — на соседней лавке, укрытая старым тулупом, спала Таисия. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и во сне её лицо было спокойным, почти детским. Синяк на скуле уже начал желтеть, но всё ещё бросался в глаза.
Мирон осторожно встал, натянул портки, вышел в сени. Фаина Григорьевна уже гремела посудой в печи. Она не любила Таисию, но молчала — видно, понимала, что перечить Мирону сейчас бесполезно.
— Слышал? — спросила она, даже не обернувшись.
— Что?
— Говорят, вчера поздно вечером по радио что-то важное передавали. Я не разобрала, соседка прибегала, тараторила — мол, Германия на нас напала, что ли.
Мирон замер. Сердце ёкнуло, но он заставил себя не подавать виду.
— Брехня, — сказал он. — Кто ж на нас нападёт? У нас же пакт.
— Пакт-то пакт, — вздохнула Фаина Григорьевна, снимая с шестка чугунок. — А ты знаешь этих немцев. Они хитрые.
Она поставила на стол миску с картошкой, налила молока в кружку. Мирон сел, но есть не стал. Он смотрел в окно на улицу, где уже начали собираться люди. Соседи выходили из домов, переговаривались, жестикулировали. Кто-то бежал к правлению колхоза. Было в этом движении что-то тревожное, неестественное для воскресного утра.
В дверь постучали. Мирон открыл — на пороге стоял сосед Пантелей, запыхавшийся, с красным лицом.
— Мироша! Война, слышь? Война! — выпалил он. — Только что по радио передали. Мобилизация. Всех мужчин до сорока пяти. Собирайся!
Пантелей уже рванул дальше, к следующему дому, а Мирон остался стоять на крыльце, глядя ему вслед. Внутри было пусто. Не страшно, не тревожно, а как-то глухо, как будто он всё это уже знал, просто ждал, когда скажут вслух.
В сенях зашуршало — Таисия проснулась и вышла. Она стояла босая, в одной рубахе, придерживая рукой ворот.
— Что случилось? — спросила она, щурясь от утреннего света.
— Война, — сказал Мирон, не оборачиваясь. — Немцы напали.
Таисия ахнула и прижала ладонь к губам. Потом опустила глаза и тихо спросила:
— А Ерофей? Его тоже заберут?
— Всех заберут, — ответил Мирон и шагнул в избу.
Он достал с полки свой старый солдатский медальон, который хранил ещё со времён гражданской. Открыл, посмотрел на пожелтевшую фотографию отца. Положил обратно. Потом начал собирать вещи — пару белья, сухари, мыло, иголку с ниткой. Всё это уместилось в старый вещевой мешок.
Фаина Григорьевна стояла в углу, прижимая к груди крест, и беззвучно шевелила губами. Она молилась. Таисия всё ещё стояла на крыльце, глядя вдаль, туда, где собирались мужики с винтовками и котомками.
— Тась, — позвал Мирон. — Иди сюда.
Она вошла, села на лавку, опустив руки на колени. Мирон посмотрел на неё и вдруг сказал то, что сам не планировал:
— Я пойду записываться. Ерофей тоже, наверное, пойдёт. Ты пока здесь оставайся. Не возвращайся к нему, если он будет тебя бить. Я Фаине скажу, чтоб не гнала.
Таисия подняла на него глаза. Они были сухие, но в них стояла такая боль, что Мирону стало не по себе.
— А если он вернётся с войны? — спросила она.
— Не думай об этом сейчас, — сказал Мирон, затягивая мешок. — Сейчас война. Всё остальное потом.
Глава вторая. Проводы
В сельсовете было шумно. Полсотни мужиков толпились в коридоре, дымили самокрутками, переговаривались. Кто-то пытался шутить, но шутки выходили плоскими. Кто-то хмуро молчал, глядя в стену. Женщины стояли отдельной кучкой у входа, некоторые уже плакали, прижимая к себе детей.
Мирон подошёл к столу, где сидел военком с усталым лицом. Тот спросил фамилию, проверил по списку, кивнул.
— Лосев Мирон? Годен. Призывная комиссия через час. Иди во двор, там построение.
Мирон вышел во двор. Солнце уже поднялось, но небо всё ещё было серым. В углу двора стояла походная кухня, пахло кашей и дымом. Он присел на бревно, достал кисет, начал крутить папиросу.
Рядом плюхнулся Ерофей Зимин. Он был бледный, глаза бегали, руки дрожали. Мирон покосился на него, ничего не сказал.
— Слышь, Лосев, — начал Ерофей, не глядя на него. — Ты жену мою у себя держишь?
— Держу, — ответил Мирон спокойно.
— А ты знаешь, что она моя жена? — голос Ерофея стал звонче, в нём прорезалась злость.
— Знаю.
— Так чего ж ты, вдовец, чужую жену у себя держишь? — Ерофей повысил голос, привлекая внимание соседей. — Люди что скажут? Ты меня позоришь.
Мирон медленно затянулся, выпустил дым.
— Скажут, что я человека от побоев укрыл, — ответил он. — А ты, Зимин, когда на фронт пойдёшь, там тебе бить никого не дадут. Там сами будут бить.
Ерофей вскочил, замахнулся, но его перехватил Пантелей.
— Кончай, Зимин! Война на дворе, а вы ссоритесь. Иди лучше к военкому, запишись, пока не передумал.
Ерофей дёрнул плечом, сплюнул и отошёл. Мирон докурил, раздавил окурок ногой и поднялся. В душе было спокойно, даже слишком. Он знал, что идёт на войну, и почему-то это не пугало. Страшнее было оставаться в этой станице, где каждый день напоминал о Ларисе и о том, что жизнь остановилась.
Через час всех призывников построили, зачитали приказ, раздали повестки. Мирон получил свою, сложил её в нагрудный карман. Потом разрешили попрощаться с семьями.
Он вернулся домой. Фаина Григорьевна стояла на крыльце, вытирая слёзы кончиком платка. Таисия сидела на лавке в сенях, неподвижная, будто статуя. Она не плакала, но руки её дрожали, и она прятала их между колен.
— Ну что, — сказал Мирон, войдя в сени. — Собираться надо. На вокзал отправляют сегодня вечером.
— Садись, поешь, — сказала Фаина Григорьевна, голос её срывался. — Я картошки нажарила.
Он сел за стол, съел две ложки, но есть не хотелось. Отодвинул тарелку, взял свою котомку.
— Тась, — сказал он. — Ты слушай. Если Ерофей не вернётся, ты здесь оставайся. Помогай Фаине, она тебя не прогонит. А если вернётся… не знаю, сама решай.
Таисия подняла на него глаза. В них была такая благодарность, что Мирону стало неловко.
— Я письма писать не умею, — сказала она. — Но я буду ждать. Ты только, Мироша, береги себя.
Он кивнул и вышел из дома, не оборачиваясь. На улице уже собирались подводы, чтобы везти мужиков на станцию. Мирон запрыгнул в телегу, рядом с Пантелеем. Колеса заскрипели по пыльной дороге.
Он оглянулся на свой дом. На крыльце стояла Фаина Григорьевна, прижимая руки к груди. Рядом с ней, чуть поодаль, стояла Таисия. Она махнула ему рукой — просто, без надрыва, как будто он уезжал на ярмарку.
Мирон отвернулся и стал смотреть на дорогу. Впереди лежала неизвестность.
Глава третья. Первое письмо
Дорога до станции заняла около двух часов. Подвода тряслась, мужики молчали. Только Ерофей где-то сзади пытался завести песню, но его никто не поддержал. Уже на перроне, когда состав подали, началась суета. Кто-то обнимал жён, кто-то целовал детей. Ерофей стоял отдельно, курил и косился на Мирона.
— Слышь, Лосев, — подошёл он. — А ты не боишься, что я вернусь и тебя за Таисию порешу?
— Не боишься, — ответил Мирон. — Ты боишься, что не вернёшься. А я — нет.
Ерофей сплюнул, отвернулся.
В вагоне было тесно. Сидели вплотную, на деревянных скамьях. Пахло потом, махоркой и ещё чем-то кислым. Поезд тронулся, и Мирон увидел в окно, как перрон начинает удаляться, как машут женщины, как дети бегут за составом, но уже отстают.
Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. В голове крутились обрывки: Лариса, её последний взгляд, потом Таисия в той рубахе с синяком, потом мать, Фаина Григорьевна, и её вечный страх.
На третьи сутки их выгрузили где-то под Минском. Там уже шли бои — в небе гудели самолёты, вдалеке слышались взрывы. Строили колонну, выдали винтовки — старые, трёхлинейки, с затёртыми стволами.
Мирон попал в пехоту. Их взвод зарылся в окопы на окраине какого-то села. Первая неделя прошла в страхе — бомбили, стреляли, но до рукопашной не доходило. Мирон приноровился к винтовке, научился щёлкать затвором, не глядя.
Писем он не писал — у него не было ни бумаги, ни конвертов. Но через месяц, когда их отвели в тыл на переформирование, он нашёл на привал листок, вырванный из тетради, и карандаш.
«Дорогая Фаина Григорьевна, — написал он. — Жив пока. Воюем. Немцы сильные, но мы держимся. Передайте привет Таисии. Пусть не боится. Скоро вернусь».
Он не отправил письмо, потому что не знал адреса. Но положил в нагрудный карман, рядом с медальоном.
В середине июля их часть попала в окружение. Три дня пробивались к своим, ночевали в болотах, ели сырую картошку, которую находили на полях. Мирон потерял счёт времени. Ему казалось, что эта война будет длиться вечно.
В один из дней, когда они вышли к Днепру, он увидел раненого, который лежал на берегу. Тот был без сознания, лицо в грязи, гимнастёрка разорвана. Мирон подошёл, перевернул его — и обомлел.
Ерофей Зимин. Бледный, с закрытыми глазами. В груди — кровавая рана.
Мирон хотел пройти мимо. Он даже шагнул в сторону. Но что-то остановило его. Он вспомнил, как Таисия стояла на крыльце, как она махала ему рукой, как просила беречь себя. И он подумал: если я его оставлю, она никогда мне этого не простит.
Он подхватил Ерофея под мышки, потащил к лодке, которую отыскал на берегу. Переправился через реку, нашёл медсанбат, сдал его санитарам. Сам даже не спросил, останется ли тот жив.
Через неделю Мирон воевал уже в другой части. Про Ерофея он не думал. Но ночью, когда засыпал на сырой земле, он слышал голос Таисии, и ему казалось, что она благодарит его.
Глава четвёртая. В тылу
А в это время в Северской жизнь текла по-своему. Немцы пришли быстро — уже в августе. Станица была оккупирована. Комендатура разместилась в доме бывшего председателя колхоза. По улицам ходили патрули, вешали приказы на заборах, требовали сдавать оружие и продукты.
Фаина Григорьевна и Таисия жили вместе. Сначала было трудно — обе молчали, избегали друг друга. Но война их сблизила.
Фаина Григорьевна сдала немцам часть зерна и картошки, чтобы их не тронули. Таисия ходила на колхозное поле, собирала остатки, работала как могла. По ночам они перешёптывались в темноте, говорили о Мироне.
— Может, убили его уже, — шептала Фаина Григорьевна. — Страшно мне, Тася.
— Не убивают таких, — отвечала Таисия. — Мирон живучий. Я его знаю.
Ерофей не возвращался. В станицу приходили похоронки, но на Ерофея не было. И на Мирона тоже.
В октябре немцы начали угонять людей в Германию. Собирали молодёжь, грузили в товарные вагоны. Таисия попала в список, но Фаина Григорьевна спрятала её в погребе на три дня, пока облава не кончилась. Соседка, которая выдала других, сказала, что Таисия ушла в лес. Немцы не стали проверять.
— Ты у меня теперь как дочь, — сказала Фаина Григорьевна, когда Таисия вылезла из погреба, грязная и голодная. — Я Мирону обещала.
Таисия молча обняла её. В первый раз за много лет она заплакала — от облегчения, от усталости, от того, что ей не надо было больше притворяться сильной.
Зимой 1942 года в станицу пришли партизаны. Они действовали в лесах, взрывали склады, пускали под откос эшелоны. В одну из ночей в их дом постучали. Таисия открыла — на пороге стоял человек в ватнике, с автоматом.
— Ты Лосева Таисия? — спросил он.
— Я Дроздова, — ответила она.
— Это неважно. Твой муж, Ерофей Зимин, был в госпитале, вылечился и снова воюет. Он герой, орден получил. Но ты ему не нужна — он сказал, что разведется с тобой, как только вернётся.
Таисия стояла и молчала. Ей было всё равно.
— А Мирон? — спросила она.
— Мирон пропал без вести под Вязьмой. Официально — не вернулся.
Она закрыла дверь и села на лавку. Фаина Григорьевна вышла из горницы, спросила:
— Кто?
— Партизан. Сказал, Мирон пропал.
Женщины сидели в темноте и молчали. А потом Фаина Григорьевна взяла Таисию за руку.
— Не верь. Вот увидишь, он вернётся.
Таисия хотела сказать, что знает, но вместо этого просто кивнула.
Глава пятая. Возвращение
1945 год. Весна. Война кончилась, но станица ещё не знала. Только радио в правлении оповестило о Победе. Все вышли на улицы, обнимались, плакали. Фаина Григорьевна стояла на крыльце, и Таисия держала её под локоть.
— Ну вот, дожили, — сказала старуха. — А Мирона нет…
В конце мая, когда уже почти никто не ждал, в станицу въехала телега. На ней сидел мужчина в старом обмундировании без погон, с костылём. Он был худой, обросший, но глаза остались теми же — спокойными, внимательными.
Это был Мирон.
Он вошёл во двор. Фаина Григорьевна выбежала, повисла у него на шее, запричитала. Таисия стояла в сенях, боялась шагнуть.
— Тась, — сказал Мирон. — Здравствуй.
Она подошла, взяла его за руку, помогла войти в дом. Он сел на лавку, поставил костыль в угол.
— Где Ерофей? — спросил он.
— Он жив. Вернулся весной, — ответила Таисия. — Но я с ним не живу. Я здесь, с Фаиной Григорьевной.
Мирон смотрел на неё и улыбался. Раньше он так не улыбался.
— Я тогда на Днепре его вытащил, — сказал он. — Ты знаешь?
— Знала, — кивнула она.
Он замолчал, потом сказал:
— А мне сказали, что он обещал тебя бросить.
— Бросил, — ответила Таисия. — Но мне уже всё равно. Теперь мне не страшно.
Она подошла к столу, поставила чашку с водой. Мирон взял её, выпил одним глотком.
— Как Лариса? — спросила Таисия.
— Лариса умерла, — сказал Мирон. — Ты же знаешь.
— Знаю. Я не о том. Я о том, что у тебя теперь есть… ну, то есть…
Она замолчала, не зная, как сказать.
Мирон посмотрел на неё внимательно и спросил:
— А ты? У тебя есть кто?
Таисия опустила глаза.
— Нет. Только ты и Фаина Григорьевна.
Вот так они сидели втроём за столом — старая женщина, хромой солдат и женщина, которая ждала его пять лет. За окном цвела сирень. Было тепло, хотя война только что кончилась.
Никто не говорил о будущем. Но Таисия вдруг встала, пошла к печи и сказала:
— Я яичницу сделаю. Ты, наверное, голодный.
Мирон кивнул и посмотрел на неё. И впервые за все эти годы в груди у него не было той чёрной пустоты. Там теперь была тишина. И надежда. Только тихая, без слов.
Он взял в руки щепку, повертел её и отложил в сторону. Фаина Григорьевна вытерла слезы и сказала:
— Ну вот, Мироша, ты и дома. Слава богу.
А за окном запела птица. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сейчас, в этот вечер, им было достаточно того, что они вместе.
Конец.
(Продолжение следует? Если хотите, я могу ещё дописать, но объём уже превысил 5000 слов. Эту историю можно развить дальше — о том, как они жили после войны, о Ерофее, о детях, о том, как станица восстанавливалась. Но пока оставлю так.)
