Поезд стоял на запасных путях уже третий час. Янина сидела на узловой скамейке, прижавшись плечом к матери, и смотрела, как за мутным стеклом вагона мелькают серые спины грузчиков. В углу, на тюках с каким-то тряпьём, спала младшая сестра, Ирэна. Ей было всего четыре, и она не понимала, почему они едут, почему папа больше не смешит людей в клетчатом костюме и почему мама всё время плачет, хотя делает вид, что просто кашляет.
— Яна, — сказала мать тихо, чтобы не разбудить младшую. — Ты запомни: в Петрограде мы будем жить у тёти Зоси. Она добрая, но у неё самой дети, и тесно. Ты должна работать. В цирке. Слышишь?
Янина кивнула. Ей было двенадцать, но она уже привыкла, что от неё ждут взрослых решений. Ещё два года назад, когда отец заболел, она заменила его на манеже — делала сальто, жонглировала, даже стояла на руках, пока у неё не темнело в глазах. Публика хлопала, не зная, что за кулисами её тошнит от усталости.
— Я буду работать, мама, — ответила она. — Только ты не плачь.
Мать вытерла глаза кончиком платка и прижала дочь к себе.
Тётя Зося жила на окраине, в коммунальной квартире, где в одной комнате ютились семь человек. Запахи — щей, мокрых тряпок, керосина — стояли такие, что Янина на первой же ночи проснулась с головной болью. Но выбора не было. Они спали на полу, на матрасах, набитых соломой, и укрывались старыми пальто.
Цирк, в который Янина устроилась, находился на Цирковой улице, недалеко от Невы. Она приходила туда рано утром, до репетиций, и оставалась до позднего вечера. Работала за кусок хлеба и миску супа. Иногда ей давали несколько копеек — на молоко для Ирэны.
Её рост, который раньше казался трагедией, вдруг стал её главным козырем. В цирке ей давали роли детей, эльфов, маленьких персонажей. Она была ловкой, гибкой, умела падать так, чтобы не разбиться, и улыбаться так, чтобы зритель не видел боли.
— Ты как кукла, — говорил ей старый клоун Михаил Степанович. — Только живая. И глаза — вот что главное. Ты ими можешь сказать больше, чем любыми словами.
Янина улыбалась, но думала о кино. Она ходила в синематографы, где показывали старые ленты — французские, немецкие, иногда американские. Она смотрела на актрис — на их лица, жесты, взгляды. И ей казалось, что она тоже может. Что её маленький рост — не помеха, а изюминка.
Глава вторая. Первая проба
В 1924 году, когда Янине было пятнадцать, в цирк пришёл человек в длинном пальто и с блокнотом. Он смотрел представление, потом спросил у администратора, где найти ту девочку, которая играла эльфа.
Янину позвали в кабинет. Мужчина представился — помощник режиссёра на киностудии «Севзапкино».
— Нам нужна актриса с необычной внешностью, — сказал он. — Маленькая, но выразительная. Вы умеете плакать на сцене?
— Умею, — ответила Янина, хотя не была до конца уверена.
— Приходите завтра на пробу. Адрес я оставлю.
Она пришла. В студии было холодно, пахло пылью и ацетоном — там работали с плёнкой. Режиссёр, лысый мужчина с пенсне, посмотрел на неё скептически.
— Рост? — спросил он.
— Сто сорок восемь, — ответила Янина.
Он покачал головой, но сказал: «Давайте попробуем».
Она сыграла сцену без слов — просто смотрела в камеру, потом опустила глаза, потом улыбнулась. Всё это заняло минуту.
Режиссёр долго молчал. Потом сказал:
— Приходите через неделю. Будем снимать эпизод.
Она вышла на улицу и заплакала. Не от горя — от облегчения.
Глава третья. Дорога к славе
Съёмки шли тяжело. Янина жила в общежитии студии, где койки стояли в ряд, а за стеной стучали печатные машинки и ругались сценаристы. Ей давали роли — сначала крошечные, в массовке. Но режиссёры замечали её глаза. В них было что-то, что не давало покоя — то ли детская обида, то ли взрослая мудрость.
В 1926 году она сыграла свою первую большую роль — девочку-подростка в фильме о гражданской войне. Её рост помог: она выглядела на двенадцать, хотя было уже семнадцать. Зрители писали письма, спрашивали, кто эта актриса с кукольным лицом и серьёзным взглядом.
— Ты должна быть звездой, — сказал ей один из операторов. — Твой типаж — это что-то новое.
Янина молчала, но внутри всё пело.
Она познакомилась с актёром, который работал на той же студии. Высокий, статный, с красивым голосом. Его звали Фёдор. Он ухаживал за ней — дарил цветы, приглашал в рестораны. Янина влюбилась. Ей казалось, что началась настоящая жизнь.
Но Фёдор оказался женат. Янина узнала об этом случайно — от гримёрши.
— Ты что, не знала? — спросила та, накладывая ей румяна. — Да у него двое детей.
Янина замерла. Она ничего не сказала, просто вышла из гримёрной и села на лестнице. Сидела, пока не стемнело. Потом встала, пошла в общежитие, легла на койку и уставилась в потолок.
На следующий день она встретила Фёдора в коридоре.
— Я всё знаю, — сказала она. — Не подходи ко мне больше.
Фёдор попытался объяснить, но Янина уже повернулась и ушла.
Глава четвёртая. Взрослая жизнь
В 1929 году Янина вышла замуж. За оператора, с которым работала на съёмках. Он был старше, спокойный, надёжный. Она думала — вот оно, счастье. Но брак не принёс ей радости. Он слишком много работал, она — тоже. Они виделись редко, говорили о работе, а не о чувствах.
Когда родилась дочь, Янина взяла отпуск на несколько месяцев. Сидела дома, кормила грудью, укачивала. Но внутри было неспокойно. Она скучала по съёмочной площадке, по свету софитов, по команде «мотор».
— Ты странная, — сказал муж однажды. — У тебя есть всё — семья, ребёнок, квартира. Чего ты хочешь ещё?
Янина не ответила. Она сама не знала.
В 1934 году она развелась. Отдала дочь на воспитание своей матери — той самой, что когда-то плакала в поезде. Янина снова ушла в кино.
В 1935 году она снялась в фильме «Новый Гулливер». Её рост снова сыграл — она играла маленькую девочку, которая попадает в страну лилипутов. Но камера делала её огромной. Это было техническое чудо для того времени.
Фильм имел успех. Янина стала известной на всю страну.
— Ты как Золушка, — говорили ей поклонники. — Маленькая, но такая настоящая.
Глава пятая. Война
1941 год. Начало войны. Янине уже за тридцать, но она по-прежнему выглядит на двадцать. Её не берут в армию — рост не позволяет. Но она хочет быть полезной. Работает на радио, читает сводки, записывает обращения к бойцам.
Она не уезжает в эвакуацию. Остаётся в Ленинграде, в блокаде. Живёт в крошечной комнате, где зимой замерзает вода в графине. Ест хлеб, который дают по карточкам — 125 граммов в день. Худеет, становится прозрачной. Но продолжает работать.
В 1942 году она записала несколько речей для фронта. Её голос, тонкий и чистый, звучал по радио, и солдаты узнавали его. Они писали письма — «спасибо, что вы с нами».
Янина не плакала. Она уже разучилась плакать.
Глава шестая. «Золушка»
1946 год. Студия «Ленфильм» приглашает её на роль Золушки в экранизации сказки. Режиссёр Надежда Кошеверова говорит ей:
— Ты идеально подходишь. Твой рост, твоя улыбка, твоя хрупкость — всё это и есть Золушка.
Янина согласилась. Она прочитала сценарий, выучила текст. Но на съёмках было трудно. Она была уже взрослой женщиной, с морщинами у глаз и с тяжестью в душе. А играть надо было девочку, которая верит в чудо.
Она вспомнила себя — ту, что в двенадцать лет стояла на вокзале, смотрела на уходящий поезд и не плакала. Ту, что в пятнадцать лет пришла на пробу и улыбнулась в камеру. Ту, что выжила в блокаду.
И она сыграла. Не как взрослая, а как та девочка. Как ту самую Золушку, которая боялась, но надеялась.
Фильм вышел в 1947 году. Зрители плакали. Они видели в ней себя. Маленькую, но сильную.
— Она как будто не играет, — писали газеты. — Она живёт на экране.
Янина смотрела на эти статьи и молчала. Ей было уже почти сорок, и она не знала, что делать дальше.
Глава седьмая. Поздняя жизнь
Она вышла замуж ещё раз — за режиссёра, который снимал её в документальном фильме. Брак был странным — они жили раздельно, встречались по выходным. Он пил, она работала. В 1950-е годы у неё почти не было ролей. Сказалось — рост, возраст, тип.
— Ты уже не девочка, — говорили режиссёры. — А на женщину не тянешь.
Она ушла из кино. Преподавала в театральном училище, давала уроки актёрского мастерства. Жила скромно, в маленькой квартире, где на стене висела старая афиша с её портретом.
Она любила ходить в цирк — туда, где всё начиналось. Сидела в тёмном зале, смотрела на артистов и улыбалась. Она знала цену каждому прыжку, каждому сальто.
Иногда, когда её узнавали на улице, она отворачивалась. Или говорила: «Вы ошиблись, я не она».
Но внутри она всё ещё была той маленькой девочкой, что стояла в цирке под софитами и улыбалась в темноту.
Глава восьмая. Последние годы
В 1970-х она жила одна. Дочь навещала её изредка, но они так и не стали близкими. Янина не винила дочь — она сама отдала её на воспитание слишком рано.
Она ухаживала за цветами на подоконнике, читала книги, пересматривала старые фильмы. Иногда включала свой собственный — «Золушку». Смотрела на себя молодую и думала: «Интересно, а что бы я сказала той девочке, если бы встретила её сейчас?»
Она не знала ответа.
Умерла Янина Жеймо в 1987 году, когда ей было 78 лет. Похоронена на Волковском кладбище в Ленинграде.
На могиле написали: «Народная артистка РСФСР», но многие уже не помнили её имя. Только те, кто смотрел «Золушку» детьми, видели в ней ту самую девочку, которая верила в добро.
И, наверное, вера эта не была напрасной.
Конец.
