За окном уже светало, когда Людмила открыла глаза. Она лежала на спине, глядя в потолок, где от уличного фонаря плясали жёлтые блики. Где-то за стеной соседка включила телевизор — голос диктора звучал приглушённо, как из-под воды. Людмила приподнялась на локте, посмотрела на будильник. Полвосьмого.
Она встала, накинула старый халат, который помнил ещё ленинградскую квартиру, и прошлёпала босыми ногами на кухню. Пол был холодным — в Москве осень всегда приходила внезапно, даже когда календарь упрямо показывал август. Она поставила чайник, достала из буфета чашку с трещиной на ободке. Эту чашку ей подарил Владимир Фетин — когда они только поженились, он привёз её из командировки в ГДР. Трещина появилась давно, но Людмила не выкидывала.
Пока вода закипала, она подошла к окну. Из её квартиры на пятом этаже открывался вид на серые крыши и трубы. Вдалеке, за кольцевой, угадывался лес — тёмная зелёная полоса. Людмила любила этот вид. Он не менялся, сколько она здесь жила. Тридцать лет, если считать с переезда из Ленинграда.
Чайник засвистел. Она заварила крепкий чай, взяла печенье, которое лежало на столе в прозрачной вазочке, и села за маленький столик у стены. На столе стояли краски — акварель, кисти, несколько набросков на бумаге. Она рисовала пейзажи. Никогда не выставляла, не продавала — просто для себя, чтобы успокоить голову.
Сегодня предстоял творческий вечер в Центральном доме актёра. Она знала, что будет много вопросов о прошлом, о Фетине, об Андропове. Она уже устала отвечать, но отказываться не умела.
Она допила чай, вымыла чашку, поставила на сушку. Потом подошла к шкафу и открыла дверцу. Внутри висели платья — несколько старых, ещё советских, и пара новых, которые она купила на последние гонорары. Она выбрала тёмно-синее, с длинным рукавом, и повесила на спинку стула, чтобы разгладилось.
На комоде, в серебряной рамке, стояла фотография — она и Владимир Фетин на съёмках «Донской повести». Он держит её за руку, они смеются. Людмила провела пальцем по стеклу и отвернулась.
Глава вторая. Как всё начиналось
Она вспомнила тот день в Щукинском училище. Стояла осень 1957 года, она приехала из Великих Лук с золотой медалью и твёрдым намерением поступать в авиационный. Но подруга Наташка, которая мечтала стать актрисой, уговорила её подать документы «за компанию».
— Люда, ну что тебе стоит? — Наташка трясла её за плечо в коридоре общежития. — Ты же такая красивая, статная. Тебе только на сцене стоять, а не в самолётах копаться.
— Я не умею ни стихов читать, ни танцевать, — отмахивалась Людмила.
— А ты попробуй. Вдруг понравится.
На экзамене она читала монолог Катерины из «Грозы». Не потому, что знала его, а потому что в училище дали список, и она выучила первый попавшийся. Голос её дрожал, руки тряслись, но когда она закончила, приёмная комиссия замерла. Потом председатель, пожилой мужчина с седыми бровями, сказал:
— У вас редкая фактура. Высокая, выразительная. Мы вас берём.
Наташку отчислили на первом же просмотре. Людмила осталась.
— Ты, главное, не стесняйся своего роста, — говорил ей мастер курса. — Не сутулься. Твоя стать — это твоё оружие.
Она старалась, но внутри всё равно чувствовала себя неуклюжей. Особенно на занятиях по сценическому движению, когда ей приходилось делать упражнения рядом с маленькими, лёгкими девочками. Она казалась себе громоздкой.
Но со временем привыкла.
Глава третья. Первый фильм и первая любовь
В 1960 году её пригласили на пробу к режиссёру Владимиру Фетину. Фильм назывался «Донская повесть», по роману Шолохова. Людмила должна была играть казачку — сильную, гордую, с тяжёлой судьбой.
Она пришла на студию «Ленфильм» в Ленинграде. В коридоре пахло мастикой и старым деревом. Её проводили в кабинет режиссёра. Фетин сидел за столом, низкий, плотный, с внимательными глазами. Он посмотрел на неё, потом сказал:
— Раздевайтесь.
Людмила опешила. Но он пояснил:
— Я хочу посмотреть, как вы двигаетесь. Снимите пальто.
Она сняла пальто, осталась в платье. Он велел пройтись по комнате, повернуться, сесть на стул. Она выполняла, чувствуя себя дурацки.
— Хорошо, — сказал он. — Берите роль.
Съёмки шли в Ростовской области, в станице Вешенской. Жили в деревянных домах, питались в общей столовой, работали с утра до ночи. Фетин был требовательным, жёстким, но не злым.
Однажды вечером, после особенно тяжёлого дня, он подошёл к ней на берегу Дона. Сидели на траве, смотрели на воду. Он закурил, потом сказал:
— У тебя глаза как у моей матери. Она тоже казачка была.
Людмила ничего не ответила. Просто смотрела на реку.
Через неделю они уже были неразлучны. Он читал ей стихи Блока, включал пластинки с Чайковским, приносил в её вагончик горячее молоко по утрам. Она влюбилась так, что перестала замечать, как он пьёт. А он пил. Каждый вечер по рюмке, иногда больше.
— Володя, — говорила она однажды, — может, хватит?
— Это для настроения, — отвечал он, улыбаясь. — Без этого я не могу работать.
Она верила.
Глава четвёртая. Ленинградская коммуналка
После съёмок они поженились. Фетин нашёл квартиру в центре Ленинграда — небольшую комнату в коммуналке на улице Рубинштейна. Кухня была общая, туалет в коридоре. Но Людмиле казалось — это рай.
По утрам она вставала раньше, заваривала чай, завтракала. Фетин просыпался поздно, курил в постели, читал газеты. Они обедали вдвоём, когда никого не было на кухне.
— У нас будет семья, дети, — говорила она.
— Всё будет, — кивал он, но в глазах была какая-то пустота.
Он пропадал на студии, часто возвращался поздно, от него пахло спиртным. Она делала вид, что не замечает. Гладила его рубашки, варила суп, стирала. Она была счастлива.
Но в день её тридцатилетия, 14 июля 1971 года, она накрыла стол в ресторане «Ленинград» — том самом, на Невском. Пригласила друзей — операторов, актёров, несколько человек из труппы. Ждала его до десяти вечера. Он не пришёл.
Она села в такси, приехала домой. Фетин спал на диване, прямо в пальто, рядом стояла пустая бутылка коньяка. Она молча разделась, легла рядом. И не заплакала. Просто лежала и смотрела в потолок.
Через месяц она подала на развод.
— Зачем? — спросил он, когда она сообщила ему. — Я же люблю тебя.
— Ты любишь бутылку, — ответила она спокойно.
Глава пятая. Второй брак — океанолог
После развода она пыталась забыться в работе. Снималась много — в «Королеве бензоколонки», в «Тени», в «Журавушке». Роли были разные, но все требовали от неё силы. Она играла женщин, которые выживают.
В 1975 году на одном из приёмов в Доме кино она познакомилась с Владимиром Залитисом. Он был океанологом, высоким, худощавым, с тихим голосом. Он носил очки в золотой оправе, любил говорить о течениях и планктоне. Она слушала его и улыбалась.
— Вы замечательная, — сказал он, провожая её до такси.
Они поженились через полгода. Он перевёз её к себе — в квартиру на Васильевском острове, где на стенах висели карты морей и стоял глобус. Он был вежлив, аккуратен, никогда не повышал голос.
Но в этой аккуратности была такая тоска, что Людмила задыхалась. Утром он целовал её в щёку, уходил на работу, возвращался, ужинал, садился читать книгу. Всё по расписанию.
— Ты счастлива? — спросил он однажды.
— Да, — ответила она и тут же отвела глаза.
Они прожили два года. Он ушёл сам — сказал, что чувствует, что не нужен ей. Она не спорила.
Глава шестая. Третий брак — сын генсека
В 1979 году, на съёмках фильма «Старые стены», к ней в гримёрку постучали. Вошёл Игорь Андропов — высокий, статный, в костюме, с широкой улыбкой. Он представился, сказал, что работает в МИДе, и что его отец — Юрий Владимирович. Людмила знала, кто его отец. Она не хотела связываться с такой политикой, но уйти не смогла.
Он звонил ей каждый день, присылал цветы, возил в рестораны, где подавали осетрину и красную икру. Он умел говорить комплименты так, что у неё кружилась голова.
— Ты должна быть только моей, — сказал он в первую же ночь.
Она вышла за него замуж в 1981 году. Свадьба была скромной — в ресторане «Прага», без пафоса, только близкие. Он подарил ей кольцо с рубином.
— Это к любви, — сказал он.
Но любовь обернулась ревностью. Он не хотел, чтобы она снималась. Настаивал, чтобы она сидела дома, готовила ужин, встречала его с работы. Когда она уезжала на съёмки в другие города, он звонил по десять раз на дню.
— Ты там одна? — спрашивал он. — Кто ещё в номере?
— Режиссёр и осветители, — уставала отвечать она.
Она уходила тринадцать раз. Собирала чемодан, садилась в такси, уезжала к подруге. А он приезжал через час, стоял под дверью, плакал, говорил, что исправится.
Она возвращалась.
В последний раз она ушла навсегда, когда нашла на комоде рядом со своими серьгами вещи его бывшей жены — блокнот с её почерком и старую брошь. Людмила молча положила их обратно, собрала свои вещи и уехала. Он пытался дозвониться два месяца, потом перестал.
Глава седьмая. Голливуд, которого не случилось
В 1983 году её пригласили в США — на встречу с продюсерами. Пятнадцать контрактов предлагали ей. Голливудские студии хотели снимать «русскую королеву экрана». Но ей передали из ЦК: «Там могут попросить раздеваться. Не позорь советское кино».
Она отказалась.
Через год она увидела интервью в иностранном журнале: «Людмила Чурсина — лучшая актриса, которую мы потеряли». Она прочитала, положила журнал на стол и ушла в кухню.
Она никогда не жалела. Но иногда, по ночам, когда не могла уснуть, она представляла себе другую жизнь — в Калифорнии, на берегу океана, где она снимается у Спилберга. И улыбалась этой картинке.
Глава восьмая. Дети — чужие и свои
Детей у неё не было. Не потому, что не могла — потому что не встретила мужчину, которому могла бы доверить эту ответственность. Фетин пил, Залитис был холоден, Андропов — собственник.
— Я не хочу родить ребёнка и потом бояться, что его воспитает кто-то другой, — сказала она однажды подруге.
Вместо своих она помогала племянникам. Платила за институт, покупала билеты в театр, дарила подарки на Новый год. Внучатых племянниц она называла «моими внучками». Они приезжали к ней в однушку, пили чай с пирожками, и она рассказывала им истории о съёмках.
Однажды самая младшая, Настя, спросила:
— Тётя Люда, а ты не жалеешь, что нет своего ребёнка?
Людмила помолчала, потом взяла её за руку и сказала:
— Ты и есть мой ребёнок.
Глава девятая. Творческий вечер
В тот вечер, в Центральном доме актёра, зал был полон. Людмила вышла на сцену в синем платье, присела на стул, улыбнулась.
— Спасибо, что пришли, — сказала она.
Вопросы посыпались сразу. О Фетине, об Андропове, о её одиночестве. Она отвечала коротко, иногда с усмешкой.
— Неужели вы не хотите замуж? — спросили из зала.
— Я была замужем три раза. Мне этого достаточно.
Засмеялись.
Когда вечер кончился, она вышла на улицу. Осень уже вступила в свои права — шёл мелкий дождь. Она подняла воротник пальто и пошла к метро.
Вдруг кто-то окликнул её. Обернулась — молодой парень, студент, с букетом цветов.
— Вы — Чурсина? — спросил он.
— Я, — улыбнулась она.
— Я хочу сказать вам спасибо. Моя бабушка вас обожала. Она умерла в прошлом году, но я помню, как мы смотрели «Журавушку». Спасибо, что вы есть.
Она взяла цветы, поцеловала парня в щёку и пошла дальше. Дома поставила букет в банку, села у окна, заварила чай. На столе лежал незаконченный набросок — осенний лес, который она начала неделю назад.
Она взяла кисть и продолжила рисовать. За окном шёл дождь, и город выглядел как акварель — всё расплывалось в серо-синих тонах.
Она знала, что завтра будет новый день. И что ей некуда спешить. И что одиночество — это не проклятие, а выбор. Она сделала его давно. И не жалела.
