Она твёрдо посмотрела мне в глаза и произнесла:
— Ты это подстроила.
Руби замерла с горстью кубиков в руках. Один выскользнул и тихо покатился по полу, стукнулся о ножку кресла — и этот звук будто поставил точку после её слов.
Я даже не сразу поняла, что именно сказала Диана. В голове на секунду всё смешалось: запах корицы из пакета, который она так и держала, тихий писк радионяни, тяжёлое дыхание Мило на моём плече.
— Что? — переспросила я, будто не расслышала.
Диана шагнула вперёд, но не ко мне — к столику, где лежала папка. Она смотрела на неё так, как смотрят на что-то опасное, что может взорваться от одного прикосновения.
— Подстроила, — повторила она, уже тише, но твёрже. — Взяла и выдумала эту переписку. Или сама написала с его телефона.
У меня внутри всё сжалось. Не от обиды даже, а от того, как нелепо это звучало — и как уверенно она в это верила.
Мило завозился, уткнулся лицом мне в шею, будто хотел спрятаться от этого голоса, от этой интонации, которой раньше в нашем доме не было.
— У меня нет его телефона, — сказала я. — И я ничего не придумывала.
Диана не слушала. Она наклонилась, взяла пакет из пекарни и резко поставила его на стол. Пакет треснул по шву, и оттуда выглянул уголок коробки с пирожными. Корица теперь пахла не уютом, а чем-то чужим, навязчивым.
— Он бы не ушёл, — сказала она, глядя куда-то мимо меня, в угол комнаты, будто там стоял сам Эрик и мог её услышать. — Он не такой. Он ответственный. Он семью не бросает.
Руби тихо подошла ко мне, прижалась бедром к ноге, не отрывая взгляда от бабушки. Я опустила руку, коснулась её волос — просто чтобы почувствовать, что она рядом, что она настоящая, а не часть этого странного сна.
— Он ушёл, — тихо сказала я. — Три недели назад.
Диана наконец посмотрела на меня. В её глазах не было слёз. Только жёсткость, как у человека, который уже всё решил и теперь ищет доказательства своей правоты.
— Значит, ты довела, — сказала она. — Ты его довела.
Эти слова ударили не громко, а как будто изнутри — они заполнили комнату, вытеснив все остальные звуки. Даже холодильник на секунду будто затих.
Я не стала спорить. Не потому что согласилась, а потому что спорить с этой уверенностью было всё равно что кричать в закрытое окно.
Вместо этого я повернулась, пошла на кухню. Мило тяжело дышал, прижимаясь ко мне. Руби шла следом, не выпуская мою ногу из поля зрения.
На столе стояла чашка с остатками вчерашнего кофе. Я машинально подвинула её, чтобы не мешала, и открыла шкафчик, достала банку смеси. Руки дрожали, но я старалась делать всё как обычно — мерная ложка, тёплая вода, встряхнуть бутылочку.
За спиной послышались шаги. Диана вошла на кухню, остановилась у порога, будто боялась зайти дальше, как будто кухня теперь была моей территорией, а она здесь — чужая.
— Ты даже не пытаешься всё исправить, — сказала она.
Я на секунду закрыла глаза. Просто чтобы собраться. Потом встряхнула бутылочку, проверила температуру на запястье.
— Я не хочу ничего исправлять, — ответила я. — Я хочу, чтобы мои дети нормально ели, спали и чтобы их никто не пугал.
Диана поджала губы.
— Пугала? Я никого не пугаю. Я просто хочу понять, что тут происходит.
— Тут происходит то, что твой сын ушёл к другой женщине, — сказала я, стараясь говорить ровно. — И мне сейчас не до объяснений.
Она хотела что-то сказать, но в этот момент Мило захныкал, уткнулся мне в плечо, потянулся к бутылочке. Я села на стул, прижала его к себе, дала соску. Он жадно присосался, будто боялся, что у него отнимут даже это.
В комнате повисла тишина. Только тихое причмокивание Мило и редкое постукивание кубика, который Руби катала по полу, сидя у моих ног.
Диана стояла, смотрела на нас. В какой-то момент она будто немного сдулась — плечи опустились, взгляд стал не таким острым. Она опустила глаза, посмотрела на свои руки, на жемчужные серьги, словно впервые заметила, что они здесь неуместны.
Потом она тихо спросила:
— А дети? Как они?
Я пожала плечами.
— Как могут. Руби всё время спрашивает, где папа. Мило ещё не понимает. Но он чувствует, что всё не так.
Руби подняла голову.
— Папа приедет? — спросила она, глядя на бабушку. — Ты же его попросишь?
Диана замерла. На её лице промелькнуло что-то похожее на испуг — как будто ребёнок бросил ей спасательный круг, а она не знала, как его поймать.
— Ну… — протянула она, переводя взгляд с Руби на меня и обратно. — Папа… он сейчас занят.
— Он всегда занят, — сказала Руби и снова опустила голову, стала катать кубик по полу.
Я почувствовала, как в горле встал ком. Но не стала ничего говорить. Просто гладила Руби по спине, пока Мило доедал смесь.
Когда бутылочка опустела, я аккуратно вынула соску, положила Мило себе на плечо, начала похлопывать по спинке. Он икнул, прижался ко мне.
Диана всё ещё стояла у порога. Теперь она выглядела не грозной, а просто уставшей.
— Можно… я посижу немного? — спросила она неожиданно тихо. — Просто посижу.
Я кивнула. Не потому что хотела, а потому что сил спорить уже не было.
Она прошла, села на край стула, осторожно, будто боялась его сломать. Положила руки на колени, сцепила пальцы.
— Я просто не понимаю, — сказала она, глядя в пол. — Он мне ничего не говорил. Ни слова.
Я промолчала. Что тут скажешь? Эрик умел молчать, когда это было нужно.
Руби встала, подошла к бабушке, протянула ей один кубик.
— Держи, — сказала она серьёзно. — Если построишь башню, она не упадёт.
Диана посмотрела на кубик, потом на Руби. На секунду её лицо дрогнуло — и в этом движении было столько боли, что мне стало не по себе.
Она взяла кубик, повертела в пальцах, потом положила на стол.
— Спасибо, солнышко, — прошептала она.
Мы сидели так несколько минут. Никто ничего не говорил. Только Мило икал, Руби собирала кубики в кучку, а Диана смотрела в одну точку, будто пыталась сложить из этих деталей какую-то другую картину — ту, где её сын не предавал свою семью.
Часть третья. Вечер, который не хотел заканчиваться
День медленно сползал к вечеру. За окном дождь не прекращался — он шёл ровно, монотонно, как будто кто-то вдалеке поливал город из лейки.
Я уложила Мило в кроватку. Он долго не хотел засыпать — вертелся, хватался за край одеяла, будто боялся остаться один. Я стояла рядом, пока он наконец не затих, и только тогда вышла из детской, прикрыв дверь, чтобы свет из коридора не мешал.
Руби сидела на полу в гостиной, рисовала цветными карандашами на большом листе бумаги. На нём уже были какие-то линии, круги, несколько фигур, похожих на людей.
— Это мы, — сказала она, не поднимая головы. — Ты, я, Мило и папа.
Я присела рядом, провела пальцем по линии, которая должна была быть дорогой.
— Красиво, — сказала я.
Она кивнула, продолжая водить карандашом, и вдруг спросила:
— Бабушка злится на папу?
Я хотела сказать «нет», просто чтобы не расстраивать её. Но в этот момент из кухни донёсся голос Дианы:
— Просто я не понимаю, как он мог так поступить.
Она стояла у раковины, мыла чашку, которую я ей дала. Делала это аккуратно, тщательно, как будто если она отмоет её до блеска, то и всё остальное в жизни тоже станет чище.
— Он взрослый человек, — сказала я, вставая. — Он сам решает, как ему жить.
Диана резко поставила чашку на сушилку. Та звякнула о решётку.
— Взрослый — это когда ты отвечаешь за свои поступки, — сказала она. — А не когда бросаешь всё и убегаешь.
Я не ответила. Вместо этого пошла к шкафу, достала плед, накинула на плечи Руби — в комнате становилось прохладно.
— Пойдём, сделаем какао, — предложила я дочке. — С маршмеллоу.
Руби тут же оживилась.
— С розовыми?
— Если есть, — улыбнулась я.
На кухне мы стали искать пакетики с маршмеллоу. Я перебирала коробки, заглядывала в банки, а Руби заглядывала мне через плечо, тянулась к верхним полкам.
— Вон там! — вдруг сказала она, показывая на шкафчик над микроволновкой.
Я встала на цыпочки, потянулась, достала пакет. Он был почти пустой — всего несколько штук, но для Руби этого было достаточно.
Пока грелось молоко, мы стояли у плиты. Руби держала ложку, будто помогала. Диана молча наблюдала за нами, стоя у окна. За стеклом капли стекали по стеклу, размывая очертания двора.
Молоко зашипело. Я сняла кастрюлю, налила в кружки, бросила по паре маршмеллоу. Они тут же начали таять, превращаясь в сладкую пену.
— Держи, — я протянула кружку Руби. Она обхватила её обеими руками, осторожно подула на пар.
Диана так и не подошла. Она всё ещё стояла у окна, смотрела на улицу, будто ждала, что вот-вот из-за угла появится Эрик и всё объяснит.
— Садись, — сказала я, не глядя на неё. — Попей какао.
Она покачала головой.
— Не хочу.
Я пожала плечами и села рядом с Руби. Мы пили какао, и в этой тишине было что-то хрупкое, как тонкий лёд, который вот-вот треснет.
Руби допила, поставила кружку и вдруг сказала:
— Бабушка, а ты останешься ночевать?
Диана вздрогнула, будто её разбудили.
— Нет, солнышко, — ответила она, стараясь говорить мягко. — Мне нужно домой.
— Почему? — не сдавалась Руби. — Тут есть кровать. И одеяло.
Диана перевела взгляд на меня, будто спрашивая разрешения. Я просто кивнула.
— Ладно, — сказала Диана, опускаясь на стул. — Останусь. Если ты так хочешь.
Руби заулыбалась, потянулась к ней, обняла за ногу. Диана замерла на секунду, потом осторожно положила руку ей на спину.
Часть четвёртая. Ночь, когда никто не спал
Ночь пришла тихо, как незваный гость. Дом будто сжался, стал меньше, и каждый звук в нём звучал громче обычного.
Я уложила Руби в её кровать. Она долго не хотела засыпать, всё просила посидеть с ней, погладить по волосам. Я сидела, пока её дыхание не стало ровным, и только потом вышла, прикрыв дверь.
В гостиной Диана сидела на диване, завернувшись в тот самый плед, который я ей дала. На коленях у неё лежала папка с документами. Она держала её, не открывая, просто держала, как будто это был якорь, который не давал ей уплыть в свои мысли.
— Ты всё это собирала? — тихо спросила она.
Я кивнула.
— Да.
— Зачем?
Я пожала плечами.
— Чтобы не забыть. Чтобы потом не сомневаться: а вдруг мне показалось?
Диана опустила голову.
— Прости, — вдруг сказала она. — За то, что сразу набросилась. Просто… он мой сын. И я не хочу верить, что он мог так сделать.
Я села напротив, на край кресла.
— Я тоже не хотела в это верить, — призналась я. — До последнего надеялась, что это какая-то ошибка.
Мы помолчали. За окном продолжал идти дождь. Где-то на улице проехала машина, фары на секунду осветили потолок, и снова стало темно.
— Он звонил тебе? — спросила Диана.
Я покачала головой.
— Только сообщения. И то редко.
— А детям?
— Руби писала. Пару раз. Но она не отвечает.
Диана вздохнула.
— Он не понимает, что делает, — сказала она. — Думает, что решает свою проблему, а на самом деле ломает всё вокруг.
Я не стала спорить. Может, она была права. А может, нет. Сейчас это уже не имело значения.
— Завтра я с ним поговорю, — добавила она, поднимая голову. — Скажу, что так нельзя.
Я посмотрела на неё. В её глазах снова появилась та самая решимость, которая пугала меня раньше.
— Не надо, — сказала я тихо.
— Почему?
— Потому что он всё равно сделает по-своему. А ты только расстроишься.
Диана сжала пальцы на папке.
— Но я должна что-то сделать.
— Сделай, — согласилась я. — Но не ради меня. Ради себя. Чтобы потом не жалеть, что промолчала.
Она посмотрела на меня долго, внимательно, будто видела впервые.
— Ты сильная, — сказала она наконец. — Сильнее, чем я думала.
Я усмехнулась, но без злости.
— Просто устала быть слабой.
Мы снова замолчали. В доме было тихо, только изредка поскрипывали старые половицы, будто дом тоже прислушивался к нашему разговору.
Часть пятая. Утро, которое всё расставило по местам
Утро пришло серым и холодным. Дождь наконец прекратился, но воздух был тяжёлым, пропитанным влагой.
Я проснулась первой. В комнате было прохладно, одеяло сползло, и я потянулась за ним, одновременно прислушиваясь к звукам дома.
Из детской доносилось тихое бормотание Мило — он уже проснулся, но ещё не плакал. Из гостиной — ровный, глубокий вдох: Диана спала, свернувшись калачиком на диване.
Я тихо встала, надела толстовку, пошла в детскую. Мило сидел в кроватке, держа в руке плюшевого зайца, и смотрел на дверь, будто ждал, что я вот-вот появлюсь.
— Привет, малыш, — прошептала я, поднимая его. Он тут же прижался ко мне, обвил ручонками шею.
На кухне я приготовила смесь, покормила его, пока он сонно моргал, прижимаясь к моему плечу. Потом я заглянула в гостиную.
Диана уже не спала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в окно. На подоконнике блестели капли, оставшиеся после дождя.
— Доброе утро, — сказала я, останавливаясь в дверях.
Она кивнула.
— Доброе.
— Кофе? — предложила я.
— Лучше чай, если можно.
Я поставила чайник, достала кружку, пакетик чая. Всё это делалось на автомате, как будто обычный утренний ритуал мог вернуть хоть каплю нормальности.
Руби проснулась следом. Она выбежала в коридор, остановилась, увидела бабушку и тут же бросилась к ней.
— Бабушка! Ты осталась!
Диана обняла её, прижала к себе, и на секунду её лицо снова стало тем самым — тёплым, любящим, каким я его помнила с тех времён, когда мы ещё были семьёй.
— Конечно, солнышко, — сказала она. — Я же обещала.
Мы позавтракали овсянкой, которую я сварила на скорую руку. Руби ела, макая ложку в молоко, Мило хватал кусочки банана, которые я ему давала. Диана почти ничего не ела, только пила чай, глядя, как дети смеются над какой-то своей шуткой.
После завтрака я стала собирать игрушки, складывать разбросанные вещи. Диана встала и молча начала помогать — складывала полотенца, убирала чашки, ставила на место книги, которые Руби раскидала по полу.
Мы двигались по дому, как два человека, которые давно знают друг друга, но теперь учатся заново быть рядом. Без лишних слов, без объяснений, просто делая то, что нужно.
Когда дом немного прибрался, Диана подошла ко мне. В руках у неё была та самая папка, но теперь она не сжимала её, а держала спокойно, будто она больше не была оружием.
— Я заберу это, — сказала она тихо. — Если ты не против. Хочу… сама с ним поговорить. Не кричать. Просто посмотреть ему в глаза и спросить: зачем?
Я подумала секунду. Потом кивнула.
— Хорошо.
Она положила папку в свою сумку, застегнула молнию. Потом остановилась, посмотрела на Руби, которая снова строила башню, и на Мило, который тянулся к коробке с кубиками.
— Они хорошие дети, — сказала она. — Очень хорошие.
Я улыбнулась, но не широко, а так, чтобы улыбка не выглядела как попытка всё исправить.
— Да, — согласилась я.
Диана надела пальто, поправила шарф, застегнула пуговицы. В этот момент она снова стала той самой Дианой — собранной, аккуратной, уверенной. Но теперь в этой уверенности не было угрозы.
— Я позвоню, — сказала она уже у двери. — Когда поговорю с ним.
Я кивнула.
— Хорошо.
Она открыла дверь, вышла на крыльцо. На ступеньках ещё блестели лужи, а маленький флажок возле дорожки снова лениво покачивался на ветру.
И прежде чем закрыть дверь, я увидела, как она остановилась, обернулась, посмотрела на дом, на окна, на детей, которые выглядывали из-за моей спины.
Её лицо дрогнуло. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы я поняла: она всё ещё ищет способ собрать всё обратно. Даже если это уже невозможно.
Дверь закрылась. В доме стало тихо. Только радионяня тихо потрескивала, Руби снова начала строить башню, а Мило потянулся ко мне, просясь на руки.
Я взяла его, прижала к себе. Посмотрела на Руби, на её сосредоточенное лицо, на кубики, которые она аккуратно ставила друг на друга.
Башня снова начала расти.
