Когда правда режет глубже скальпеля

Часть 1. Синий шёлк

Двери распахнулись, и в реанимационный зал стремительно влетела каталка. Санитары торопились, не теряя ни секунды. На ней неподвижно лежала женщина в тёмном платье, не реагируя ни на голоса, ни на прикосновения медиков.

Каждый вдох давался ей с огромным трудом. Губы уже приобрели синеватый оттенок и едва заметно шевелились, когда воздух проникал в лёгкие.

Я приблизился к каталке и замер лишь на мгновение. Передо мной находилась Наталья — жена Павла, моего ближайшего друга. Всего несколько дней назад мы вместе сидели за одним столом, а теперь она была без сознания, и показатели приборов ухудшались с каждой секундой.

— Шестьдесят на сорок, — доложила медсестра, глядя на монитор. — Сатурация упала до семидесяти восьми.

Позволить себе растеряться я не мог. Распорядившись подготовить препараты и оборудование для поддержки дыхания, я приказал освободить грудную клетку Натальи для немедленного осмотра.

Тёмное платье было слишком плотным и мешало добраться до тела. Не тратя времени на застёжки, я протянул руку за хирургическими ножницами.

Промокший шёлк почти не поддавался. Он собирался перед лезвиями, цеплялся за металл и рвался с резким сухим треском. Позади меня медики вскрывали ампулы, готовили лекарства и настраивали аппаратуру, а тревожный сигнал монитора звучал всё настойчивее.

Я довёл разрез до воротника, раздвинул края ткани и склонился над пациенткой. В тот же миг ножницы застыли в моих пальцах, кровь отхлынула от лица, а по телу прокатилась ледяная дрожь. То, что я увидел на теле Натальи, заставило меня содрогнуться…

Под ключицей, чуть левее грудины, темнел свежий синяк. Не просто синяк — отпечаток. Чёткий след от мужской ладони, сжатой в кулак. Пальцы отпечатались так ясно, что можно было различить даже ноготь большого пальца, впившийся в кожу.

Ниже, по рёбрам, расползалась цепочка кровоподтёков разной давности. Жёлто-зелёные пятна, которым недели две, не меньше. Сиреневые — совсем недавние. И поверх них, как последний слой, — тёмно-бордовые полосы, будто от удара ремнём или чем-то узким.

Меня затошнило. Я тринадцать лет в хирургии, перевидал всякого. Но вот это…

— Виктор Андреевич, давление падает! — голос медсестры вырвал меня из ступора.

Я заставил себя двигаться. Руки работали на автомате. Осмотр, реанимационные мероприятия, препараты. Всё по протоколу. Но в голове билась только одна мысль: это Павел. Это его рука оставила след на теле собственной жены.

Паша, с которым мы дружим с институтской скамьи. Который на моей свадьбе плакал, произнося тост. Который в прошлом году выхаживал меня после операции, привозил домашний бульон в больницу и сидел рядом, пока я отходил от наркоза.

Через час Наталью стабилизировали. Перевели в палату интенсивной терапии. Диагноз — отравление барбитуратами, вероятная попытка суицида.

Я стоял в коридоре, привалившись к стене, и держал в руках телефон. Нужно было позвонить Павлу. По закону — да, мы обязаны сообщить супругу. Но я просто не знал, как буду слышать его голос и не выдать того, что теперь знаю.

Набрал. Руки дрожали.

— Вить? Чего так поздно? — голос у Павла был сонный, тёплый, домашний.

— Паш, приезжай в больницу. Наташе плохо. Скорая привезла её час назад.

Пауза. Потом тихо:

— Что случилось?

— Похоже, она выпила таблетки. Сейчас состояние стабильное, но она без сознания. Приезжай.

— Сейчас буду.

Короткие гудки.

Я спустился в ординаторскую, налил себе кофе, хотя руки всё ещё тряслись. Перед глазами стоял отпечаток кулака на коже Наташи. И эти полосы на рёбрах.

Через двадцать минут Павел влетел в приёмное отделение. Растрёпанный, в домашних трениках и футболке, накинутой наспех. В глазах — паника.

— Где она? Что с ней? Что врачи говорят?

Я вышел к нему. Обнял. Похлопал по спине.

— Всё под контролем. Сейчас она в палате интенсивной терапии. Состояние стабильное. Прогнозы осторожные, но есть все шансы, что выкарабкается.

Павел выдохнул, сгорбился, закрыл лицо руками.

— Господи… Вить, что происходит? Почему она это сделала?

Я смотрел на него. На его руки — крупные, сильные, с коротко подстриженными ногтями. Мысленно совмещал их с отпечатком на теле Натальи. Подходило. Всё подходило.

— Поговорим утром, Паш. Сейчас всё равно никого к ней не пустят. Поезжай домой, отдохни.

— Нет, я останусь здесь. Можно где-нибудь подождать?

Я устроил его в свободной палате для родственников на втором этаже. Дал одеяло, подушку.

— Если что-то изменится — я позвоню.

— Спасибо, Вить. Ты настоящий друг.

Я вышел из палаты, закрыл за собой дверь и пошёл по коридору, не разбирая дороги.

Часть 2. Разговоры на кухне

Утром Наталья пришла в себя.

Слабая, бледная, с опухшими веками. Увидев меня, она отвернулась к стене.

— Зачем вы меня спасли? — голос едва слышный, с хрипотцой.

Я присел на край кровати.

— Наташ, что произошло?

Она молчала. Только плечи чуть подрагивали под больничной простынёй.

— Ты знаешь, что я всё видел. Вчера, когда осматривал тебя. Следы на твоём теле.

Она сжала простыню в кулаке. Побелевшие костяшки.

— Это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

Молчание. В палате тихо гудел кондиционер, за окном шумел город. Наталья медленно повернула голову, посмотрела на меня. В её глазах — пустота, усталость и что-то ещё. Похоже на страх.

— Ты ведь не расскажешь Павлу? — спросила она.

— Что не расскажу?

— Ничего. Про то, что я выпила таблетки. Скажи, что это была ошибка. Передозировка снотворного. Бывает же такое? Ну… просто хотела уснуть, а вышло…

— Наташа, там было слишком много таблеток для простого желания уснуть. Давай начистоту.

Она опять отвернулась.

— Я устала, Виктор. Очень устала.

В палату вошла медсестра с капельницей. Я встал.

— Я зайду позже.

В коридоре меня ждал Павел. Ходил из угла в угол, на подоконнике уже стояла пустая кофейная чашка.

— Ну что? Она очнулась?

— Да. Слабая, но в сознании.

— Можно к ней?

— Пока не надо. Пусть отдохнёт. Через час — можно. Паш, а что вообще вчера произошло? Где ты был, когда скорая приезжала?

Он остановился, засунул руки в карманы. Взгляд ушёл куда-то в пол.

— У меня была встреча. Неважно. Я вернулся, её уже не было. Звонил на мобильный — не отвечала. Потом уже ты позвонил.

— Встреча? В одиннадцать вечера?

Павел поднял глаза. В них мелькнуло что-то жёсткое, быстрое, как вспышка.

— У тебя допрос? Я что, подозреваемый?

— Паш, успокойся. Я просто пытаюсь понять, что случилось. Наташа — моя подруга, между прочим. И твоя жена.

— Я знаю, кто она мне, — отрезал он. — Разберёмся. Спасибо за всё. Через час зайду.

Он развернулся и пошёл к лифту. А я остался стоять в коридоре, чувствуя, как от его последней фразы у меня скрутило живот.

Вечером я зашёл к Наталье. Она сидела на кровати, поджав колени, и смотрела в окно.

— Виктор, зачем ты пришёл?

— Хотел проверить, как ты.

— Проверил. Я жива. Можешь идти.

Я сел на стул у стены.

— Если не хочешь говорить — не говори. Посижу молча.

Прошло несколько минут. В палате было тихо, только капельница мерно капала.

— Он меня бьёт, — сказала она вдруг.

Я не вздрогнул. Потому что уже знал.

— Давно?

— Первый раз — через год после свадьбы. Я разбила его любимую кружку. Из-за которой он тогда с мамой разругался. Стеклянная такая, с надписью «Лучшему сыну». Он пришёл с работы, увидел, что кружки нет, и… ударил меня по лицу. Открытой ладонью.

— И потом это повторилось.

— Да. Сначала раз в полгода. Потом раз в месяц. Потом уже каждую неделю. Иногда реже, если я не даю повода.

— Какого повода?

Она невесело усмехнулась.

— Любого. Не так посмотрела. Не так ответила. Не то приготовила. Слишком громко дышала, когда он смотрел телевизор.

— Ты обращалась к врачам? В полицию?

— Один раз. Года два назад. Участковый приезжал, смотрел на синяки, записывал. Потом приехал Павел, поговорил с ними. Объяснил, что это семейные разборки, что всё у нас нормально. И они уехали.

— А ты?

— А я получила потом за это. Он сломал мне два ребра.

У меня внутри всё похолодело.

— Где ты была вчера, когда выпила таблетки? Что было перед этим?

— Он вернулся домой поздно, злой. Сказал, что я опять всё испортила. Кажется, речь была про то, что я не забрала его машину из сервиса. Я даже не помню точно. Всё как в тумане. Я вышла в ванную, закрылась, и… не знаю. Просто не захотела возвращаться.

Наталья замолчала. Я видел, как она сжимает пальцы в замок, разжимает, опять сжимает.

— Виктор, только не говори ему, что я всё рассказала. Пожалуйста. Он убьёт меня. В прямом смысле.

— Ты правда этого боишься?

— Я это знаю. Он уже говорил. Что если я когда-нибудь открою рот — он меня похоронит под забором.

Дверь в палату открылась. Вошёл Павел. В руках — пакет с апельсинами.

— Наташенька, привет. Я тебе вкусненького принёс.

Я встал со стула. Взглянул на него. На его улыбку, на глаза, на руки, в которых он держал пакет.

— Паш, поговорить надо. Выйдем.

Часть 3. Разговор на лестнице

Мы вышли на пожарную лестницу между этажами. Там пахло краской и сигаретным дымом, стены облупились, а из щелей тянуло сквозняком.

— Что такое? — Павел поставил пакет на пол и скрестил руки на груди.

— Ты знаешь, что на теле Натальи следы побоев?

— Чего?

— Следы от ударов. Синяки. Отпечаток ладони под ключицей. Полосы на рёбрах.

Он посмотрел на меня с недоумением. Потом криво усмехнулся.

— Так, стоп. Ты хочешь сказать, что это я её бью?

— Я ничего не говорю. Я спрашиваю: ты знал?

— Вить, ты в своём уме? Мы с Наташей двенадцать лет женаты. Я её пальцем никогда не тронул.

— Тогда откуда следы?

— Не знаю! Может, она упала. Или ударилась где-то. Спроси у неё сам.

Я молчал. Смотрел ему в глаза. Павел выдержал взгляд.

— Знаешь что, друг мой? — он сделал шаг ко мне. — Ты сейчас обвиняешь меня в чём-то таком, о чём вообще говорить страшно. Я всю ночь не спал, я переживаю за жену, а ты мне тут какую-то дичь рассказываешь.

— Наташа говорит, что ты её бьёшь. Уже много лет.

Он замер. На секунду в его лице мелькнуло выражение, которое я не успел понять. То ли растерянность, то ли злость.

— Она так говорит?

— Да.

— Ну и что ты хочешь от меня услышать?

— Паш…

— Что, Паш? Ты веришь ей больше, чем мне? Мы с тобой столько лет дружим. А сейчас ты смотришь на меня, как на какого-то монстра?

— Я смотрю на то, что видел своими глазами. Это не следы от падения. Это систематические побои.

— Систематические? Ты за двадцать лет работы врачом не научился отличать следы от побоев и от чего-то другого?

— От чего, например?

— Откуда я знаю! Может, у неё любовник! Может, это он её отметелил! А на меня теперь вишаешь!

Я почувствовал, как начинаю закипать.

— Ты бы слышал себя со стороны. Жена пыталась покончить с собой, а ты думаешь о том, как оправдаться.

— Я думаю о том, что ты вместо того, чтобы поддержать меня, начинаешь копаться в наших отношениях. Это не твоё дело.

— Наташа — моя пациентка. И я обязан сообщить о признаках насилия в полицию.

Павел долго смотрел на меня. Челюсть его напряглась, на скулах заходили желваки.

— Ты это серьёзно?

— Абсолютно.

— И ты веришь ей? После всего, что между нами было?

— Я верю своим глазам.

Павел медленно поднял пакет с пола, отряхнул его от пыли.

— Знаешь, Вить… Ты сейчас делаешь большую ошибку. — Он развернулся и пошёл вниз по лестнице.

— Паша!

— Пошёл ты.

Хлопнула дверь. Я остался на пожарной лестнице, глядя на пустую площадку внизу.

Вечером я позвонил в полицию.

Часть 4. Ничего не изменилось

Дальше всё завертелось.

Участковый приехал в больницу, опросил Наталью. Она снова всё рассказала — тихим, монотонным голосом, как будто рассказывала чей-то чужой сон. Временами запиналась, сжимала край простыни, просила воды.

Потом была экспертиза. Фотографии. Протоколы. Врачебное заключение о характере повреждений. Всё как положено.

Павел больше не приезжал в больницу. Звонил пару раз — не Наташе, а мне. В первый раз орал в трубку матом, обвинял в предательстве, угрожал. Во второй раз говорил спокойнее, предлагал «забыть всё это по-хорошему». Я слушал молча.

Когда Наталью выписывали, я приехал помочь с вещами. Она стояла в палате, маленькая и потерянная в своём тёмном пальто, с сумкой через плечо.

— Куда ты поедешь?

— К маме. Она в области живёт. Позвонила ей, всё рассказала. Она ждёт.

— Хорошо. Это правильно.

Мы вышли на улицу. Моросил мелкий дождь, пахло мокрым асфальтом и бензином. Наталья остановилась у машины, развернулась ко мне.

— Виктор, спасибо тебе.

— За что?

— За то, что поверил. И не отвернулся.

Я хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Просто кивнул.

— Ты знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросила она вдруг.

— Чего?

— Что всё это зря. Что он придёт к маме, поговорит, извинится. И я опять вернусь. Как всегда.

Я смотрел на неё и не знал, что ответить. Потому что она говорила правду. Так бывает. Слишком часто.

— Ты не вернёшься.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто хочу, чтобы так было.

Она слабо улыбнулась, села в машину и уехала. Красные габариты растворились в сером дождливом вечере.

Через две недели я сидел в ординаторской, заполнял истории болезни. Позвонил мобильный. Номер незнакомый.

— Да?

— Виктор, это Наташа.

Голос был тихий, как будто она боялась, что её услышат.

— Привет. Как ты?

— Я вернулась.

У меня внутри всё упало.

— Куда?

— Домой. К Павлу.

Я закрыл глаза. Так и знал. Где-то в глубине души уже знал.

— Он приехал на прошлой неделе. Привёз цветы. Стоял на коленях перед мамой. Говорил, что всё осознал, что будет лечиться, что никогда больше не поднимет руку. Что жить без меня не может.

— И ты поверила.

— Виктор, я двенадцать лет с ним. Я не могу просто взять и перечеркнуть всё. Он мой муж.

— Он тебя бил. И будет бить.

— Сейчас всё по-другому. Он обещал. Мама его простила. Говорит, у всех бывают срывы.

Я молчал. В висках стучало.

— Я хотела просто сказать тебе спасибо. И попросить: не злись на меня. Пожалуйста.

— Я не злюсь. Я… боюсь за тебя.

— Всё будет хорошо. Правда.

Она положила трубку.

Часть 5. Через год

Прошло чуть больше года.

Я почти не общался с Павлом. Пересёкся пару раз на общих встречах — он отводил взгляд, делал вид, что меня не существует. Наталья иногда писала нейтральные сообщения: «как дела?», «как твои?», «как погода?». Я отвечал коротко. Знакомые передавали, что у них всё наладилось, что Павел ходит к психотерапевту, работает над гневом. Кто-то даже сказал, что он стал совсем другим человеком.

Я не верил. Но молчал.

В один из ноябрьских вечеров я дежурил в хирургии. Был конец смены, я собирался домой, когда санитары привезли очередную пациентку. Женщина, около сорока лет, без сознания, множественные травмы.

Я подошёл к каталке, откинул простыню…

Это была Наталья.

Она лежала с закрытыми глазами, бледная до синевы. Лицо было разбито. Губа рассечена, на скуле — огромная гематома, левый глаз заплыл. На шее — следы от удушения.

— Что случилось? — голос не дрогнул. Но руки похолодели.

— Упала с лестницы, — произнёс фельдшер, не поднимая глаз.

— Что?

— Со слов супруга. Находится в приёмном, оформляется.

Я смотрел на неё. На её хрупкое тело, на синяки, на сломанное запястье, которое неестественно вывернуто.

— Готовьте операционную, — распорядился я. — Немедленно.

Через полчаса она была на столе. Разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Я оперировал, а в голове стучало: «Упала с лестницы. Упала с лестницы. Упала с лестницы».

Операция длилась три часа. Наталья выжила.

После операции я вышел в коридор. У окна стоял Павел. Он выглядел усталым, но спокойным. Увидел меня — не отвёл взгляд.

— Как она?

— Стабильна. Внутреннее кровотечение остановлено.

— Слава богу.

— Расскажи, как это произошло.

— Да что тут рассказывать. Торопилась на кухню, споткнулась на лестнице. Упала с четвёртой ступени. Я услышал грохот, выбежал, вызвал скорую.

— С четвёртой ступени?

— Ну да. Лестница в доме крутая.

Я смотрел на него. На его руки. Те самые руки, что когда-то оставили отпечаток под ключицей Натальи. Теперь на них не было следов. Зато на ней — снова.

— Паш, у неё сломано запястье, разбито лицо, разорвана селезёнка. Это не похоже на падение с лестницы.

— Вить, ты опять за своё? — он вскинул брови, изобразил удивление. — Мы же всё решили. Я изменился. Спроси кого угодно.

— Я спрашиваю себя.

— И что ты себе отвечаешь?

— Что ты врёшь.

Он шумно выдохнул, покачал головой.

— Знаешь, ты упрямый, как баран. Но доказательств у тебя нет. А есть зафиксированное падение. Я вызвал скорую, приехал сюда. Я, а не кто-то. Это о чём-то говорит?

— Это говорит о том, что ты умеешь заметать следы.

— Докажи.

Он смотрел на меня с вызовом. В его взгляде не было ни страха, ни сомнений. Только холодная уверенность человека, который знает, что всё сойдёт с рук.

— Есть видеонаблюдение? Свидетели? Что-нибудь, что подтвердит твою теорию? Нет? Тогда извини.

Павел развернулся и пошёл к выходу. Я остался стоять.

Часть 6. Тишина

Наталья очнулась через сутки.

Лежала в палате интенсивной терапии, вся в трубках и проводах. Увидела меня — попыталась улыбнуться разбитыми губами.

— Я опять здесь, — прошептала она.

— Да. Опять.

— Ты же знаешь, что произошло?

— Догадываюсь.

— Он избил меня. Ногами. Я просто не успела уйти.

— Ты хочешь заявить?

Она закрыла глаза.

— Нет. Уже не хочу. Устала. Просто оставь меня в покое.

— Наташа, я не могу.

— Ты можешь. Ты сделал всё, что мог. Дальше не твоё дело.

Я сидел рядом, слушал пиканье мониторов. Понимал, что она сдалась. И в то же время — не понимал, как ей помочь. Что я могу сделать? Вызвать полицию? Она откажется давать показания. Сфотографировать следы? Уже зафиксировано при поступлении. Но без её заявления ничего не будет.

Я ушёл домой с тяжёлым сердцем.

Ночью не спал. Ворочался, смотрел в потолок, вспоминал нашу молодость. Мы с Павлом познакомились на первом курсе. Сидели за одной партой в анатомичке. Он был душой компании, я — зубрилой. Как-то дополняли друг друга. Дружили, делили одну общагу на двоих, потом были свидетелями друг у друга на свадьбах.

Неужели он всегда был таким? Или это что-то в нём сломалось со временем?

Ответа я не знал.

Прошло несколько дней. Наталью перевели в обычную палату. Она шла на поправку, но душевное её состояние оставляло желать лучшего. Часами смотрела в окно, не разговаривала с медсёстрами, отказывалась от еды.

Я заходил к ней после смен. Просто сидел рядом. Иногда приносил чай в термокружке. Она брала, благодарила, но не пила.

Однажды вечером она заговорила сама:

— Знаешь, Виктор, я ведь раньше мечтала о детях. О большой семье. О том, как мы с Пашей состаримся вместе, будем нянчить внуков, ездить на дачу.

— И что теперь?

— А теперь я просто хочу, чтобы всё это закончилось. Любым способом.

— Ты должна уйти от него. Начать новую жизнь.

— Куда я пойду? Мне сорок два. У меня нет работы, нет денег. Мама старая, ей самой помощь нужна. А он… он везде меня найдёт. Ты не понимаешь. Он как… как тень. Всегда рядом.

— Можно переехать в другой город. Устроиться. Я помогу.

Она горько усмехнулась.

— Ты уже помог. И что вышло?

Я замолчал.

— Ты хороший человек, Виктор. Но ты не понимаешь, что такое жить с ним. Это не просто побои. Это… ежедневное унижение. Контроль. Он читает мои сообщения, проверяет карманы, звонит по десять раз в день. Я не могу купить хлеб без его разрешения. Понимаешь? Я не человек. Я вещь.

— Тогда тем более надо уходить.

— Я боюсь. Очень боюсь. И эта боязнь сильнее всего остального.

Она отвернулась к стене. Разговор был окончен.

Часть 7. План

На следующий день я встретился с юристом. Знакомый мужик, Сергей Львович, занимался семейными делами. Рассказал ему ситуацию без деталей.

— Если она не хочет заявлять, мы мало что можем, — развёл он руками. — Максимум — зафиксировать побои в больнице, это уже сделано. Но без её показаний дело не завести.

— А если есть свидетели?

— Кто?

— Я. Я видел следы в прошлый раз. Экспертиза была.

— Этого мало. Нужны прямые доказательства. Свидетельства соседей, записи камер, что-то конкретное.

Я кивнул.

Дома, ночью, я написал Наталье сообщение: «Мы можем зафиксировать новые побои. Этого хватит, чтобы возбудить дело».

Ответ пришёл через час:

«Не надо. Я сама разберусь».

Я перечитал сообщение несколько раз. В нём не было ни надежды, ни желания бороться. Только бесконечная усталость.

Через неделю Наталью выписали. За ней приехал Павел. Я видел из окна ординаторской, как он открывает ей дверцу машины, помогает сесть. Заботливый, предупредительный, с цветами.

Внутри всё переворачивалось от этого спектакля.

Я вышел на крыльцо. Павел заметил меня, улыбнулся одними губами.

— Спасибо за заботу, Вить. Наташа мне рассказала, как ты помогал.

— Я помогал ей. Не тебе.

— Ну, это одно и то же. Мы же семья.

Он сел в машину, завёл двигатель. Наталья смотрела в окно. На секунду наши глаза встретились. Я увидел в них… пустоту. Словно она уже смирилась с чем-то, о чём я не знал.

Машина уехала.

Часть 8. Пропасть

Три месяца от Натальи не было вестей. Я не звонил, она не писала. Лишь однажды увидел в мессенджере, что она зашла в сеть — и снова пропала.

В конце февраля раздался звонок с неизвестного номера. Я ответил.

— Виктор Андреевич? Это Алевтина Петровна, мама Наташи.

— Слушаю вас.

— Наташа… Наташа уехала. Я не знаю, куда. Она оставила мне записку. Написала: «Мама, прости. Я не могу больше. Не ищи меня». Я вся испереживалась. Может, вы знаете, где она?

Внутри всё сжалось.

— Когда это произошло?

— Да вот уже неделя. Я звонила Павлу, он говорит, она просто вышла из дома и не вернулась. Телефон недоступен.

— Вы в полицию заявили?

— Павел сказал, сам заявит. А вы ей не писали?

— Нет. Мы не общались.

— Жалко. Вы же друг семьи. Я думала, может, она вам говорила что-то.

— Алевтина Петровна, я вам перезвоню. Держите меня в курсе, пожалуйста.

Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену.

Потом позвонил Павлу.

— Где Наташа?

— Не знаю. Ушла неделю назад. Я ищу.

— Ты заявил в полицию?

— Заявил, конечно. Ведутся поиски.

— Ты понимаешь, что мог с ней сделать что-нибудь?

— Да что ты несёшь?! — он почти кричал. — Я с ума схожу! Я люблю её! Что ты понимаешь, чёрт бы тебя побрал?!

— Я знаю тебя, Паша. Знаю, на что ты способен.

— Ты ничего не знаешь! — бросил он и отключился.

Я смотрел на экран телефона, и в голове пульсировала одна мысль: «Что ты с ней сделал?»

Часть 9. Тишина

Прошло полгода.

Наталью так и не нашли.