Въезд без приглашения
— В комнату. Где у вас свободная? — Светлана уже скинула обувь и толкнула Артёма в плечо, чтобы он прошёл дальше. — Артём, иди выбери себе кровать.
Я перегородила коридор.
— Светлана, никто никуда не идёт. Вы не остаётесь.
Она посмотрела на меня с таким видом, будто я сказала, что земля плоская.
— Лида, ну прекрати. Павел же говорил с тобой. Временные трудности.
— И что Павел говорил? — я скрестила руки на груди. — Он говорил, что ты, возможно, поживёшь. А я сказала — нет.
— Но…
— Никаких «но».
Из кухни вышла Валентина Павловна с тряпкой в руках. Она уже успела протереть столешницу, будто здесь была её обязанность.
— Лидочка, ну нельзя же так жестоко. У Светы ребёнок, ей некуда идти. Поживут немного, помогут тебе по хозяйству.
— Помогут? — я посмотрела на Светлану. Та стояла с сумкой в одной руке и телефоном в другой. Она не собиралась мне помогать. Она собиралась занять мою квартиру.
— Я не нуждаюсь в помощи, — сказала я. — И я не открываю двери для временных жильцов без моего согласия.
— Это не жильцы, это семья! — взвизгнула Валентина Павловна.
— Для меня семья — это Павел и наш будущий ребёнок. Остальные — гости. Желанные или нет.
Светлана усмехнулась. Она опустила сумку на пол и медленно, демонстративно прошла в гостиную.
— Мама, ты слышишь, как она говорит? И это та, кто собирается растить ребёнка. Сердце каменное.
— Света, не надо, — Павел наконец вышел из спальни, куда, видимо, спрятался, когда начался разговор. — Лида просто устала.
— Она не устала, она бессердечная, — золовка уселась на диван, откинулась на спинку, закинула ногу на ногу. Артём уже бегал по гостиной, трогая мои вещи на полках.
— Артём, сядь, — сказала я. — И не трогай статуэтки.
— Не кричи на ребёнка! — тут же отреагировала Валентина Павловна.
— Я не кричу. Я говорю спокойно.
— Но тоном…
— Моим тоном, Валентина Павловна. В моём доме.
Повисла пауза. Светлана смотрела в телефон, Павел — в пол, свекровь — на меня с укоризной.
Я глубоко вздохнула.
— Светлана, собери вещи. Я вызываю такси до квартиры твоей матери.
— Ты не можешь меня выгнать, — Светлана даже не пошевелилась.
— Могу. Это мой дом. Закон на моей стороне.
— Паш, — она повернулась к брату. — Ты позволишь?
Павел поднял голову. Посмотрел на меня. Потом на сестру.
— Лид, ну может…
— Нет, — сказала я. — Или ты сейчас поддерживаешь меня, или я начинаю процедуру выселения официально. С заявлением в полицию.
— За что?! — всплеснула руками Валентина Павловна. — Мы же родные!
— Вход в чужое жильё без согласия собственника — это самоуправство. Я не обязана терпеть.
Я взяла со стола свой телефон и открыла приложение такси.
— Такси через десять минут. Светлана, собирайтесь.
Она встала медленно. Подхватила сумку, толкнула Артёма.
— Пошли. Здесь нам не рады.
— Не здесь, — поправила я. — У меня. Вам не рады у меня.
Светлана вылетела в коридор, на ходу одеваясь. Валентина Павловна поплелась за ней, бормоча что-то про неблагодарность. Артём захныкал, но мать дёрнула его за руку.
Дверь хлопнула.
Павел стоял посреди гостиной и молчал.
— Ты даже не попытался меня поддержать, — сказала я.
— Ты слишком резко.
— А ты слишком мягко. Они решили, что могут заселиться без спроса.
— Они бы пожили пару недель.
— Они бы остались на годы. Ты знаешь это так же хорошо, как и я.
Павел не ответил. Он прошёл в спальню и закрыл дверь.
Я осталась одна.
Третий месяц
Беременность протекала спокойно, если не считать токсикоза по утрам и постоянной усталости. Я работала удалённо — вела бухгалтерию небольшой строительной фирмы, деньги платили не огромные, но стабильные. Павел работал в автосервисе, получал среднюю зарплату, иногда приносил премии. Жили мы без роскоши, но без долгов. Я вообще терпеть не могла долги.
После того случая с заселением Светлана затаила обиду. Не звонила, не писала. Я не жалела. Валентина Павловна тоже молчала — неделю, вторую. Потом начала приезжать без звонка, но уже без ключа. Стучала, я открывала, она проходила на кухню, ставила сумку и говорила:
— Я к внуку. Пока ты на работе, посижу, уберу.
— Я на работе дома, — напоминала я.
— Ну и что. Всё равно одна.
— Со мной ребёнок. Он ещё не родился, но он со мной.
Валентина Павловна кривилась, но оставалась. Она мыла посуду, переставляла мои кружки с места на место, складывала полотенца по-своему. Я замечала, но не трогала — мелочи. Стоит ли ссориться из-за полотенец?
Но когда она начала мыть полы моими руками, я остановилась.
— Валентина Павловна, не надо. У меня есть свои средства.
— Эти твои средства — химия одна, — она вылила мой концентрат в раковину и достала своё средство в дешёвой бутылке. — Я лучше знаю, чем мыть.
— Это моя квартира. Я сама решаю.
— Ты всё сама, сама, — она тяжело вздохнула. — Трудно же с тобой, Лида.
— Тогда не приезжайте.
Она посмотрела на меня с болью.
— Я к внуку приезжаю.
— К моему ребёнку. И я не хочу, чтобы он с рождения дышал дешёвой химией.
Валентина Павловна забрала свою бутылку и уехала. До самого вечера Павлу звонила. Он заходил в коридор, говорил тихо, я слышала обрывки:
— Мам, ну ты же знаешь её… Да, характер… Нет, не будем ссориться… Она беременная, гормоны… Ну потерпи…
Беременная. Гормоны. Это стало любимым объяснением Павла для всего. Я попросила его купить продукты — «гормоны». Я не хотела смотреть фильм с его любимым актёром — «гормоны». Я не позволила Светлане прийти в гости с Артёмом, когда у меня был жуткий токсикоз — «гормоны, она неадекватная».
Я слышала эти разговоры.
Не потому, что подслушивала. Просто стены в квартире были тонкими, а Павел говорил не слишком тихо.
Ночной разговор
Я лежала без сна, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри шевелится. Толчки были слабые, но отчётливые. Ребёнок. Моя девочка — на УЗИ уже сказали, что девочка. Полина. Мы с Павлом выбрали имя в ту самую первую ночь, когда он обнимал меня и шептал «ну ты даёшь».
Полина.
Теперь он редко говорил об имени. Больше обсуждал мать, сестру, племянника.
— Лид, ты спишь?
Я не ответила. Он всё равно продолжил.
— Мама завтра хочет приехать с вещами. Светка с Артёмом тоже.
Я повернулась к нему. В темноте лицо было почти не видно, только тени.
— Зачем?
— Ну они просто хотят посидеть, посмотреть тебя. Ты же беременная.
— Я не экспонат.
— Не начинай.
— Это ты не начинай. У меня завтра работа, отчёт по кварталу. Мне некогда развлекать твою родню.
— Лида, они хотят помочь.
— Чем? Помыть полы своей химией? Переставить мои кружки? Или снова попытаться заселиться?
— Не будь такой жесткой.
— Я беременная. Я имею право быть жесткой. Или только «гормоны» работают в одну сторону?
Павел замолчал. Долго ворочался, вздыхал. Потом спросил:
— Ты не хочешь, чтобы они приходили?
— Я хочу, чтобы меня спрашивали. И чтобы ответ принимали без истерик.
— Они не истеричат.
— Твоя мать назвала меня бессердечной. Твоя сестра сказала, что у таких, как я, детей не должно быть. И ты слышал это.
— Она на эмоциях сказала.
— Я на эмоциях сейчас могу много чего сказать. Например, что твоя сестра — безответственная мать, которая сплавляет сына кому угодно. Или что твоя мать считает мою квартиру вашей родовой вотчиной. Хочешь услышать это вслух?
— Лида!
— Вот. Не хочешь. А я не хочу слышать, что мне нельзя рожать.
Я отвернулась к стене.
Павел не обнял меня. Он ещё полежал, потом встал и ушёл на кухню.
Где-то через час я услышала, как он кому-то звонит. Голос был тихий, но я поняла — маме.
— Мам, не приезжайте завтра… Нет, она не хочет… Не знаю, что у неё в голове… Ладно, потом.
Он вернулся в спальню, лёг на самый край кровати, спиной ко мне.
— Спокойной ночи, — сказал он пустоте.
Я не ответила.
Четвертый месяц. Суббота
На субботу Светлана всё равно приехала.
Одна, без Артёма. С тортом в коробке и видом оскорблённого достоинства.
Я открыла дверь, увидела её и хотела закрыть, но она просунула ногу.
— Лида, я с миром. Давай поговорим.
— О чём?
— О тебе, о Павле, о ребёнке. Не будь ребёнком сама.
Я пропустила её. На кухню.
Она поставила торт на стол, села, сложила руки перед собой.
— Я была неправа, — сказала она. — Когда сказала про детей. Это сгоряча.
— А про квартиру? Про то, что я всё закрываю?
— Ну, это правда, — она пожала плечами. — Ты же правда закрытая.
— Это называется границы.
— Лида, мы семья. У семьи не может быть границ.
— Ещё как может. Моя граница — входная дверь. Вы хотите заходить — спрашивайте. Вы хотите жить — договаривайтесь. Вы хотите воспитывать моего ребёнка — нет.
— Никто не собирается его воспитывать.
— Валентина Павловна уже переставила полотенца, помыла полы своей химией и назвала мои средства от уборки «химией». Это не воспитание, но это контроль.
Светлана вздохнула. Взяла из вазочки конфету, развернула, положила в рот. Жевала медленно, смакуя паузу.
— Ты упрямая, — сказала она. — Но мы с мамой решили, что не будем с тобой ссориться. Ради Павла. И ради ребёнка.
— Ради Павла вы должны были не лезть в мою квартиру. Ради ребёнка вы должны были не говорить, что я недостойна быть матерью.
— Я извинилась.
— Извинились? Только что сказали «сгоряча» и тут же добавили «но это правда». Это не извинение.
Светлана выпрямилась.
— Чего ты хочешь?
— Чтобы меня уважали. В моём доме. По отношению к моему ребёнку.
— А ты уважаешь Павла?
— Да. Но уважение не означает, что он может пускать сюда кого захочет без моего согласия.
Разговор зашёл в тупик. Светлана доела конфету, встала.
— Торт оставлю. Сама решишь, есть или выбросить.
Она ушла, не попрощавшись.
Я смотрела на торт. Шоколадный, с надписью «Сладкой жизни». Вскрыла коробку, понюхала. Пахло нормально. Но есть не хотелось.
Я убрала торт в холодильник.
Через три дня Валентина Павловна позвонила мне сама. Не Павлу, а мне. Спросила тонким голосом:
— Лидочка, как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — ответила я.
— А малышка? Шевелится?
— Шевелится.
— Я хотела попросить… можно я приду и поглажу вещи? Всё равно вам нужны будут распашонки, ползунки. Я хорошая в этом деле. Не бесплатно, конечно, я от души.
Я замялась.
— Валентина Павловна, у меня всё уже есть. Я купила.
— Купила? — в её голосе промелькнуло недоверие. — Ты что, сама?
— Да. Онлайн.
— Ой, Лида, эти ваши интернеты… Ты лучше бы в магазин сходила, пощупала. Ткани сейчас разные, синтетика одна. Детям нужно натуральное.
— Я разберусь.
— Ну как знаешь, — она вздохнула. — Я просто хотела помочь.
— Спасибо. Я позвоню, если понадобится.
— Не позвонишь. Ты же никогда не звонишь.
— У меня беременность и работа. Я мало кому звоню.
— Павлу звонишь?
— Павел рядом. Он живёт со мной.
Тишина. Потом она сказала:
— Ладно. Если что, ты знай: я рядом.
— Спасибо.
Я положила трубку и почувствовала странную тяжесть. Не физическую. Ту, которая возникает, когда человек говорит одно, а делает другое. «Я рядом» — звучит красиво. Но «рядом» в её понимании — это с ключами от моей квартиры, с правом заходить когда хочется, переставлять вещи и указывать, как растить ребёнка.
Я не хотела такого «рядом».
Пятый месяц. Павел меняется
Он стал чаще задерживаться на работе. Не то чтобы много, но раньше возвращался к шести-семи, а теперь — к девяти-десяти. Сначала я не придавала значения. Автосервис — бывает авария, клиент задерживается.
Потом заметила, что он перестал рассказывать про работу. Раньше делился: «Представляешь, у нас новый подъёмник поставили», «Клиент попался прикольный, на старой “Волге” приехал». Теперь — отмалчивался.
— Павел, у тебя всё в порядке? — спросила я за ужином.
— Ага, — не поднимая глаз.
— На работе?
— Нормально.
— Ты поздно возвращаешься.
— Работы много.
Я не стала давить. Может, и правда много.
Но через неделю Светлана в разговоре обмолвилась:
— Паша часто у нас бывает. Мама рада.
— У вас? — переспросила я.
— Ну да. Заезжает после работы. Чай пьёт, с Артёмом играет.
Я промолчала. Не стала спрашивать, почему муж едет к матери и сестре, а не домой, к беременной жене.
Вечером, когда Павел вернулся (в десять), я спросила:
— Ты был у Светланы?
Он замер с курткой в руках.
— Откуда знаешь?
— Она сказала.
— А-а, — он повесил куртку. — Ну да. Заезжал на полчаса.
— Каждый день?
— Не каждый.
— Три раза на этой неделе.
Павел прошёл на кухню, открыл холодильник, достал йогурт.
— Я устал. Хочется просто посидеть, отдохнуть. А дома ты всё с вопросами.
— С какими вопросами?
— Ну… про работу, про деньги, про маму.
— Я спросила один раз.
— Но тоном…
Я закрыла ноутбук.
— Павел, я беременная. Я работаю из дома. У меня нет сил на скандалы. Мне нужен муж, который возвращается домой и хотя бы спрашивает, как прошёл день. А не тот, кто прячется у мамы и сестры.
— Я не прячусь.
— А что ты делаешь?
— Отдыхаю.
Я посмотрела ему в глаза.
— От чего ты отдыхаешь? От меня? От дома? От будущего ребёнка?
Он не ответил. Доел йогурт, выбросил стаканчик в мусорное ведро.
— Ты слишком много думаешь, — сказал он. — У тебя гормоны.
И ушёл в спальню.
Я сидела на кухне одна. В животе шевельнулась Полина. Я положила руку на живот, и она затихла, будто прислушиваясь.
— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Я справлюсь.
Но внутри уже что-то треснуло.
Шестой месяц. Нежданный подарок
На Новый год мы планировали встретить вдвоём. Купили продукты, ёлку поставили. Павел даже повесил гирлянду — синюю, не мигающую. Сказал: «Чтобы ребёнку глаза не портить».
Вечером 31 декабря раздался звонок в дверь.
Я открыла. На пороге стояли Валентина Павловна, Светлана и Артём. С двумя сумками, огромным пакетом и тортом.
— С праздником! — пропела свекровь, протискиваясь мимо.
— Мы решили, что вам одним скучно будет, — добавила Светлана, скидывая обувь.
Я посмотрела на Павла. Он стоял в проходе, виновато улыбался.
— Я не знал, — сказал он. — Они сами.
— А ключи где взяли? — спросила я. — Я же забрала.
— Мы позвонили, — ответила Валентина Павловна. — Ты не слышала, наверное. Телевизор работал.
Телевизор не работал. Я сидела в тишине, читала книгу.
Но спорить не стала. Новый год. Не хотелось портить праздник.
Они прошли на кухню, начали раскладывать свои салаты, доставать свои тарелки. Светлана включила музыку на телефоне. Артём бегал по коридору, открывал двери, заглядывал в мою спальню.
— Артём, туда нельзя, — сказала я.
— Почему? — спросил он, уже войдя.
— Потому что я не разрешала.
— Но дядя Паша разрешает.
— А я хозяйка. Если я сказала нельзя — значит нельзя.
Артём надулся, но вышел.
Светлана заметила это.
— Лида, ты ребёнка обижаешь.
— Я учу его уважать чужие границы.
— Он маленький, ему рано знать такие слова.
— А когда не рано? Когда он вырастет и будет врываться в квартиры?
Валентина Павловна перебила:
— Давайте не ссориться в праздник.
Я замолчала.
За столом сели вчетвером. Павел налил себе шампанского, мне — минералку. Светлана рассказывала, как трудно ей одной с Артёмом. Валентина Павловна поддакивала, что мужчины сейчас не те, никто не помогает. Артём ковырял вилкой оливье.
— Лида, а ты как? — спросила вдруг Светлана. — Справишься с ребёнком? Работа, квартира, муж вечно на работе.
— Справлюсь, — ответила я. — У меня есть план.
— Какой план? — спросил Павел.
— Декрет, потом выйду на работу через год. Пока сядет мама. Она уже согласилась.
— Твоя мама? — Валентина Павловна поставила бокал. — А почему не я?
— Потому что моя мама живёт в соседнем городе, она на пенсии, она готова. И я ей доверяю.
— А мне не доверяешь?
— Валентина Павловна, вы живёте в тридцати минутах езды. Вы можете приезжать в гости. Но сидеть с ребёнком каждый день — это большая нагрузка.
— Я не старая! — обиделась свекровь.
— Я не это имела в виду.
— Да что ты имела, Лида? — Светлана откинулась на спинку стула. — Что мы плохие, а твоя мама святая? Что твоя квартира — твоя, твой ребёнок — твой, а мы тут чужие?
Я медленно положила вилку.
— Светлана, я не говорила, что вы чужие. Я говорю, что есть мои границы.
— Опять эти границы! — взорвалась она. — Ты прикидываешься, что лучше нас, потому что у тебя квартира, работа, планирование. А в реальности ты просто эгоистка, которая не умеет жить с людьми!
Павел молчал. Валентина Павловна смотрела в тарелку.
Я встала.
— Светлана, ты сейчас уйдёшь.
— Меня выгоняешь? В Новый год?
— Да. Ты оскорбляешь меня в моём доме.
— Она беременная, у неё гормоны, — вставил Павел, но голос был слабый.
— Павел, помолчи, — сказала я. — Ты уже наговорил достаточно своим молчанием.
Светлана встала, начала собирать вещи. Валентина Павловна заплакала.
— Вечно ты всё портишь, — прошептала свекровь.
— Я? — я усмехнулась. — Вы пришли без приглашения, в мой дом, в мой праздник, и я всё порчу?
— Поехали, мама, — Светлана потянула свекровь за руку. — Оставим их. Пусть празднуют вдвоём.
Они ушли. Артём на прощание показал мне язык.
Павел сидел за столом, сжимая бокал с шампанским.
— Ну вот, — сказал он. — Довольна?
— Чем?
— Семью разрушила.
Я не ответила. Убрала со стола, сложила посуду в раковину, выключила гирлянду.
— С новым годом, Павел, — сказала я и ушла в спальню.
Седьмой месяц
Мы почти не разговаривали.
Павел уходил на работу, возвращался поздно, иногда от него пахло не маслом и бензином, а вином. Я не спрашивала, где он был.
Живот стал большим, Полина толкалась активно, особенно по ночам. Я плохо спала, ворочалась, выходила на кухню, пила тёплое молоко.
Однажды в три часа ночи Павел пришёл пьяный. Не шатаясь, но язык уже заплетался. Он зашёл на кухню, сел напротив меня.
— Лида, — сказал он. — Давай разведёмся.
Я смотрела на него.
— Давай, — ответила я. — Завтра пойдём.
— Ты даже не спросишь почему?
— Мне не нужно.
— Ты вообще меня не любишь. Ты любишь свою квартиру, свою работу, свои границы.
— Павел, иди спать.
— Нет, ты ответь! Любишь?
— Я люблю человека, который меня поддерживает. А ты сдал меня ещё на втором месяце беременности. Ты не защитил меня от своей сестры, когда она сказала, что я не имею права рожать. Ты не защитил меня от матери, когда она лезла в мои шкафы. Ты не пришёл ко мне, когда вернулся домой, а поехал к ним. Ты спрашиваешь, люблю ли я? Я уважаю тебя всё меньше.
Он замолчал. Потом встал, пошатнулся, опёрся о стену.
— Ты не прощаешь, — сказал он. — Никогда.
— Я прощаю. Но не забываю.
Он ушёл спать на диван.
А я сидела на кухне, гладила живот и считала до ста.
Восьмой месяц. Решение
Я поехала к маме. Одна.
Мама жила в Сергиевом Посаде, в маленькой двушке на первом этаже. Я приехала на выходные, без Павла. Сказала ему: «Мне нужно побыть одной». Он кивнул.
Мама встретила на вокзале, обняла, забрала сумку.
— Ну что, дочка, — сказала она. — Рассказывай.
Я рассказала. Всё. Про Светлану, про Валентину Павловну, про Павла, про ключи, про заселение, про Новый год, про его слова «давай разведёмся».
Мама слушала молча. Гладила меня по руке.
— А ты что хочешь? — спросила она.
— Я хочу, чтобы он выбрал меня. Но он не выбирает.
— Тогда выбирай сама.
Я заплакала. Впервые за всю беременность. Слёзы текли ручьями, я не могла остановиться.
— Я боюсь, — сказала я. — Боюсь, что не справлюсь одна.
— Ты не одна. У тебя есть я. Есть твои подруги. Есть работа.
— А ребёнок? Ребёнку нужен отец.
— Ребёнку нужен отец, который его любит и уважает его мать. Если Павел не уважает тебя, он не будет уважать и дочь.
Я уткнулась маме в плечо.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я прошла через это с твоим отцом. Ты была маленькая, не помнишь. Он тоже не уважал меня. А когда ты родилась, стал ревновать, запрещать, указывать. Я ушла, когда тебе было два года. И никогда не жалела.
— А он?
— Он живёт где-то. Не знаю. И не хочу знать.
В воскресенье я вернулась домой.
Павел был на кухне, готовил ужин. Увидел меня, улыбнулся.
— Лидка, я соскучился.
— Павел, нам нужно серьёзно поговорить.
Он выключил плиту.
— Слушаю.
— Я ухожу. Не сейчас, не сегодня. Но я ухожу.
Он побледнел.
— Что?
— Ты не поддерживаешь меня. Ты позволяешь своей семье оскорблять меня и нарушать мои границы. Я не хочу, чтобы наша дочь росла в такой атмосфере.
— Я всё исправлю, — сказал он быстро. — Я поговорю с ними.
— Ты говорил уже сто раз. Ничего не изменилось.
— Лида, ну дай мне шанс.
— Я давала. Пять лет.
Он сел на стул.
— А если я уйду от них? Совсем?
— Куда ты уйдёшь? Они твоя семья.
— Ты моя семья.
— Слова, Павел. Нужны дела.
Он замолчал.
Я прошла в спальню и начала собирать вещи. Не все — только необходимые на первую неделю. Я переезжала к маме, пока не решу, что делать с квартирой.
Павел стоял в дверях.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А как же Полина?
— Полина будет со мной. Ты сможешь видеться. Если захочешь.
— Конечно, захочу!
— Тогда докажи. Не сейчас. Потом.
Я взяла сумку и вышла из квартиры.
Павел не пошёл за мной.
Сегодня
Прошло три месяца.
Полина родилась в апреле. Здоровая, громкая, с тёмными волосиками и огромными глазами. Я родила в присутствии мамы. Павел не пришёл — я не звала.
Сейчас я живу у мамы, в Сергиевом Посаде. Квартиру сдала — на время, пока не пойму, возвращаться или продавать. Павел приезжает раз в неделю, привозит подарки, играет с дочкой. Мы не ругаемся. Мы почти не разговариваем. Просто передаём ребёнка из рук в руки, как хрупкую вазу.
Светлана и Валентина Павловна не приезжают. Я не запрещала, но они не приходят.
Иногда Павел начинает разговор:
— Лид, может, попробуем снова?
Я молчу.
— Я изменился, — говорит он. — Я реже у них бываю. Я сказал Светлане, чтобы она не лезла.
Я верю ему. Но не до конца.
Однажды я вернусь в свою квартиру. Или продам её и куплю другую, поменьше, подальше. Но сначала я должна понять, кто я теперь. Не Лида, жена Павла. И не Лида, мать Полины.
Просто Лида. Которая больше не позволит указывать себе, как жить.
Полина сопит в кроватке. Мама на кухне варит суп. За окном май, цветут яблони.
Я пишу это и думаю: правильно ли я поступила? Может, можно было сохранить семью? Может, я слишком резкая, слишком «закрытая», как говорит свекровь?
Я не знаю.
Знаю только, что впервые за долгое время могу дышать полной грудью.
И этого достаточно.
