Первая лопата
Катерина начала копать на рассвете.
Не наугад — она уже пять дней прикидывала, мерила шагами, смотрела, откуда дует и куда стекает вода. Место выбрала чуть в стороне от того, где коровы сбивались в кучу по ночам. Чуть левее, где склон уходил вверх не резко, а полого, как приплюснутый бугор. Там грунт был мягче, и главное — там не стояла вода после дождя.
Первый слой сняла легко. Дёрн, трава с корнями — лопата уходила, как в масло. Потом пошла глина. Жёлтая, плотная, липкая. За целый день Катерина выкопала яму глубиной по пояс и шириной шага в три-четыре. Руки к вечеру гудели так, что она не могла нормально сжать кулак.
Она вернулась в дом, налила себе чаю, села за стол. Чай остыл, пока она просто сидела и смотрела в стену.
Не от усталости. А потому что думала.
Если копнуть глубже — камень. Она уже знала, спустившись на полметра в тот первый раз. Но камень был не сплошной, а с трещинами, и между трещинами — слои мягкого грунта. Это значит, можно не просто выкопать яму, а расширить её внутрь склона. Сделать как бы нишу. Пещеру.
Только без потолка пока.
Потолок — это отдельная проблема. Земля, если копать под горой, рано или поздно посыплется. Нужны подпорки. Нужны балки. Нужна крыша, которая не провалится под весом мокрого снега и земли.
А древесины у неё не было.
Помощь, которую не просили
На третий день копки приехал Степан Влох.
Степан был мужик лет пятидесяти, с окладистой бородой и руками, которые казались вырезанными из дуба. Он держал небольшую кузню в посёлке и подковывал Катерине мулов. С Миколой они когда-то вместе ходили на сенокос.
Он подъехал на телеге, привязал коня к забору и подошёл к яме. Постоял, посмотрел. Потом спросил:
— И что это будет?
— Хлев, — сказала Катерина, не поднимая головы.
— В земле?
— В горе.
Степан поскрёб бороду. Молчал секунды три.
— Камень внутри есть?
— Есть. Но не сплошной. Трещины.
— Трещины — плохо. Трещины — вода. Вода зимой — лёд. Лёд — расширяет. Камень рушит.
Катерина знала это. Но услышать вслух было неприятно.
— А если обложить изнутри? — спросила она.
— Чем?
— Камнем. Тем, что накопаю.
Степан снова помолчал. Потом вдруг слез с борта ямы, куда успел усесться, и пошёл к телеге. Вернулся с кувалдой.
— Дай-ка.
Он спустился в яму, нашёл трещину в камне, приложил кувалду. Ударил раз. Другой. Третий. Кусок камня откололся, и Степан поднял его, повертел.
— Нормальный камень. Если обложить стенки плотно, без щелей, и сверху положить балки — может, и простоит. А может, и нет.
— Спасибо, — сказала Катерина.
— Я не помогаю, — сказал Степан. — Я просто смотрю.
Он уехал. Но на следующее утро снова приехал — на этот раз с двумя короткими брёвнами, которые где-то раздобыл. Кинул их рядом с ямой и даже не поздоровался. Просто сказал:
— Это на подпорки. Больше у меня нет. Не спрашивай, где взял.
Катерина не спросила.
Коровы не поняли
К началу ноября яма была уже метра два в глубину и метра пять в ширину. Внутрь склона Катерина углубилась примерно на три с половиной. Получалась как бы камера — неровная, с земляными стенами и каменным полом, но закрытая с трёх сторон и открытая с четвёртой, той, что выходила на поле.
Степан приезжал ещё дважды. Один раз — просто посмотреть. Второй — принёс несколько досок, от которых отщёлкивал гвозди прямо на ходу.
— На дверь, — бросил он. — Или на что-нибудь.
Потом попросил молока и уехал.
Коровы тем временем вели себя странно. Они привыкли пастись, а теперь хозяйка стала загонять их ближе к склону, приучая к новому месту. Несколько вечеров подряд Катерина просто ставила кормушки возле входа в яму. Коровы подходили, ели, но внутрь не лезли. Фыркали. Тёрлись мордами друг о друга. Лизали каменные стены — и отскакивали.
— Ну вы дайте ей время, — сказала Катерина вслух, обращаясь не то к коровам, не то к себе.
Мулы были проще. Они вообще не переживали. Зашли внутрь на второй день, понюхали землю, нашли сено и легли.
Снег
Семнадцатого октября снег пошёл не как обычно — тихо, сыпуче. На этот раз навалило за ночь до колена. Дорогу к посёлку перемело. Катерина проснулась, открыла дверь — и не увидела ничего, кроме белой стены.
Ветер дул с севера, сильный, резкий. На открытых участках снег сдувало до земли, а у западного склона — наваливало. Перед входом в яму намело почти метр.
Катерина протоптала тропинку, вывела коров. Они жались к склону, морды опущенные, уши прижаты. Она загнала их внутрь — сначала мулов, потом коров. Те упирались, мычали, но вошли.
Внутри было… ну, не тепло. Но и не тот адский холод, что снаружи. Катерина сама зашла, присела на камень, прислушалась. Ветер сюда не доходил. Совсем. Слышно было, как гудит снаружи, как снег шуршит по земле — а здесь тишина и какой-то странный, ровный холод. Не кусающий, не злой. Просто холод.
Земля держала температуру, как Микола и говорил.
Коровы постепенно успокоились. Легли. Жвачку пережёвывали. Мулы вообще уснули.
Катерина села в угол и заплакала. Тихо, беззвучно, рукавом закрывая лицо. Не от горя — от усталости. И от чего-то ещё, чему не знала названия. Может, от того, что впервые за три зимы она не боялась.
Что говорили в посёлке
В посёлке, когда через два дня дорогу расчистили, первым делом пошли смотреть на Катерино хозяйство.
Ходили слухи разные. Кто-то сказал, что она коров в пещеру загнала. Кто-то — что землетрясение раскололо гору. Кто-то — что Степан Влох ей подземелье построил.
Степан, когда его спросили, только плечами пожал:
— Я кузнец, а не прораб. Что я, яму ей копал?
Но люди видели брёвна. Видели доски. Видели, что Степан трижды ездил туда с телегой.
Нашлись и те, кто пришёл посмотреть своими глазами.
Первой пришла бабка Олена — старая, с палкой, в выцветшем платке. Она постояла у входа, заглянула, потом сказала:
— Дурёха. Кто ж так делает.
Потом помолчала, подумала и добавила:
— А может, и не дурёха.
Вторым пришёл Левко — молодой парень, который работал в лесу. Он посмотрел, спросил:
— А если весной вода пойдёт?
Катерина не ответила. Потому что не знала.
Это была реальная история из жизни, которую не расскажешь так, чтобы всё выглядело складно. Не было ни плана, ни чертежа, ни уверенности. Была лопата, усталость, две пары рук — её и Степана, который «просто смотрел», — и страх, что в одну из ночей потолок рухнет прямо на коров.
Но потолок не рухнул.
Зима 1897 года выдалась тяжёлой. Снег падал несколько раз. Один из снегопадов был такой, что крышу сарая для инструментов снесло. Курятник завалило по макушку.
А внутри склона — было сухо. Тихо. Сено не отсырело. Коровы стояли плотно, грели друг друга. Мулы вообще относились ко всему как к персональной услуге.
Весной
Когда сошёл снег, Катерина первым делом проверила потолок. Балки, которые положил Степан, держали. Земля поверх них просела чуть-чуть — сантиметров на пять, может. Но не обрушилась.
А вот вода действительно пошла. Не внутрь — слава богу — а по краю, по маленькой канавке, которую Катерина на всякий случай прокопала ещё осенью. Вода стекала мимо входа, огибая яму. Не идеально — пара луж всё-таки натекла, и подстилка промокла у порога. Но это было мелочь по сравнению с тем, что могло быть.
Левко пришёл снова. На этот раз не спрашивал — просто стоял и смотрел, как Катерина подсыпает камень у стен.
— Ну, — сказал он наконец. — Выжило.
— Пока, — ответила Катерина.
— Что «пока»?
— Пока не рухнет. Пока не зальёт. Пока не придёт зима хуже этой.
Левко хмыкнул.
— А ты что, каждую зиму так будешь — «пока»?
Катерина выпрямилась, посмотрела на него. Лицо у неё было серое от пыли, волосы под платком сбились, пальцы сбиты в кровь.
— Да, — сказала она. — Каждую.
Левко ушёл. Но через неделю прислал мальчишку с запиской: «Есть брёвна, если надо. Дешево. Не даром, но дешево».
Катерина перечитала записку трижды. Потом убрала в карман фартука и вернулась к камням.
Брёвна
Катерина два дня ходила с запиской в кармане.
Не то чтобы думала — принимать или нет. Думать тут было не о чем. Брёвна нужны, цена справная, отказываться глупо. Но что-то её держало. Может, гордость. Может, привычка всё делать самой. Может, просто не хотела опять быть кому-то обязанной.
На третий день вытащила записку, разгладила на столе. Подсчитала в уме — сколько у неё осталось от продажи масла и сыра за зиму. Накопила понемногу, грамм по двести-триста, возила в посёлок раз в неделю. Не богато, но на брёвна хватит. Если Левко не передумал.
Послала того же мальчишку обратно. Написала на обороте его записки карандашом: «Сколько и когда». Без лишних слов.
Мальчишка вернулся к вечеру. Принёс новый клочок бумаги, криво оторванный от чего-то большего: «Двенадцать штук, через три дня. Приезжай сама, поможешь грузить».
Она приехала.
Левко жил на краю посёлка, в старом доме с подгнившим крыльцом. Брёвна лежали во дворе, уже ошкуренные, уложенные ровно. Хорошие — бук, не сосна. Тяжёлые, плотные, без гнили.
— Где взял? — спросила Катерина.
— Не твоё дело, — ответил Левко, не поднимая глаз. Он мотал верёвку.
— Мне потом отвечать, если их кто-то узнает.
— Не узнает. От старого моста остались, его весной разобрали. Я заранее забрал то, что было годно.
Катерина присмотрелась. Точно — на брёвнах виднелись следы от старых скоб, те, которыми крепят настил. Мостовые. Уже вылежавшиеся, подсушенные.
Они грузили молча. Левко — за один конец, Катерина — за другой. Бук тяжёлый, после пятого бревна у неё хрустнуло в плече, и она зашипела сквозь зубы. Левко посмотрел, но ничего не сказал. Просто стал поднимать со своей стороны чуть раньше, чтобы ей доставалось меньше.
Она заметила. Не сказала спасибо.
Двенадцать брёвен влезли на телегу впритык. Мулы недовольно косились — поклажа была тяжёлой, дорога размытая.
— Катерина, — окликнул Левко, когда она уже тронула поводья.
Она обернулась.
— Ты бы стенки камнем обложила. Не просто землёй. Земля весной ползёт.
Она кивнула. Тронула мулов.
Лето
Лето 1898 года Катерина почти не видела.
О работала в два захода. Утром — коровы, доение, выпас, сено. Потом — яма. Вечером — снова коровы, загон, кормление. И если оставались силы — снова яма.
Брёвна Льва пошли на потолочные балки. Она уложила их поперёк камеры, через каждые полметра, концы врыла в землю по бокам. Сверху — слой камня, потом — тонкий слой глины, потом — земля. Получилось не красиво, но держало. Она сама ходила по потолку, прыгала. Не просело.
Степан приехал в июне, посмотрел на потолок, покачал головой.
— Сильно.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Ты первая, кто так делает. Может, ты гений. А может — дура. Узнаем зимой.
Он ушёл. Вернулся через час с мешком. В мешке — старые, ржавые, но ещё крепкие скобы.
— На балки. Прибей, чтобы неRolls roll. Чтобы не качались.
Впервые он сказал что-то, похожее на инструкцию. Катерина взяла скобы, и руки у неё чуть дрожали. Не от страха — от чего-то другого.
Пёс
В июле появился пёс.
Не то чтобы появился — скорее, приплёлся. Серый, крупный, с одним надорванным ухом. Сидел у изгороди и смотрел на Катерину желтыми глазами. Она вышла, он не убежал. Не залаял, не зарычал. Просто сидел.
Она принесла хлеба. Он съел. Потом лёг и остался.
Катерина не звала его, не naming. Просто — пёс. Он ходил за ней по пятам, спал у двери, а когда она уходила копать — ложился у входа в яму и сторожил. Коров к нему не подпускал, но и коровы его не трогали. Как будто договорились.
Один раз, в августовскую ночь, он поднял лай. Катерина выскочила с фонарём — пёс стоял у загона, шерсть дыбом, и смотрел в темноту.
Она посветила. В кустах, метрах в двадцати, мелькнуло что-то большое, тёмное. Потом — треск веток. И тишина.
Утром она нашла следы. Большие, глубокие, с длинными когтями.
— Медведь, — сказала вслух, и руки стали холодные.
Пёс подошёл, ткнулся мордой ей в ладонь. Ухо надорванное — может, от прошлого такого случая. Кто его знает, что он пережил до того, как приплёлся к её изгороди.
Эта встреча с медведем — пусть и не лицом к лицу — заставила Катерину по-другому посмотреть на пса. Он не был просто приблудой. Он был первым, кто встал между ней и тем, что могло прийти из леса.
Репутация
К осени в посёлке начали говорить по-другому.
Не все, конечно. Нашлись те, кто крутил пальцем у виска. Но кое-что изменилось.
Бабка Олена, та самая, с палкой, стала заходить. Не помогать — брала молоко и приносила яйца в обмен. Но однажды села на завалинку и сказала:
— Знаешь, Катерина, а ведь если бы у всех так было — в горе, не на горе, — то и метели были бы не страшны.
Катерина промолчала. Но на следующий день бабка снова пришла. С внучкой. Девочке было лет семь, она таращилась на яму, как на чудо.
— Это что?
— Хлев.
— А почему в земле?
— Потому что в земле теплее.
Девочка задумалась. Потом кивнула, как будто всё поняла.
Вторая зима
Второй снег пришёл в ноябре. Не октябрь — ноябрь, и не такой злой, как год назад. Но всё равно — обильный, мокрый, тяжёлый.
Катерина загнала коров заранее. Загрузила сено. Проверила балки. Проверила канавку для воды. Закрыла вход досками, которые Степан когда-то принёс, — теперь они висели на кожаных петлях, как дверь. Не плотно, но ветер задерживали.
Пёс лёг у входа, положил морду на лапы.
Ночью Катерина проснулась оттого, что было слишком тихо. Ни ветра, ни гула. Она вышла — снег навалило так, что дверь открывалась с трудом. Весь вход был забит, кроме маленькой щели, которую пёс расчистил, раскатывая снег в стороны.
Коровы внутри стояли в темноте, дышали ровно. Тепло от них собиралось под потолком, и хотя термометра у неё не было, она чувствовала: внутри было градусов на десять теплее, чем снаружи.
Она стояла в дверях и смотрела на снег, на пса, на тёмные силуэты коров — и думала о том, как это странно: все эти месяцы труда, все разговоры, все взгляды через забор, всё «дурёха» и «посмотрим» — и вот она стоит, а коровы живы, и сено сухое, и крыша — то есть потолок — держит.
Выживание в лесу, в одиночку, без мужа, без брата, без работников — это не про силу. Не про мужество. Это про то, чтобы каждый день встать и сделать одно маленькое дело. А потом ещё одно. А потом ещё.
Катерина так и делала.
Письмо
В феврале пришло письмо от Андрея.
Она нашла его в почтовом ящике — конверт мятый, с пятнами, видно, что шёл долго. Почерк брата — крупный, неровный, с наклоном вправо.
«Катя. У меня всё хорошо. Работаю. Отправил немного денег. Ты как? Коровы? Хлев построила? Если нужно — скажи. Может, приеду летом. Не обещаю, но постараюсь. Твой брат Андрій.»
Катерина сидела на кухне, держала письмо и молчала. Чай на плите давно кипел и сбежал, шипя на горячем железе. Она не сразу услышала.
Деньги были. немного — но были. Хватит на корм мулам до весны.
Она ответила не сразу. Три дня письмо лежало на столе, накрытое чистой тряпкой. Потом она села и написала коротко: «Коровы в горе. Жду. Катя.»
Не стала объяснять, что значит «в горе». Пусть приезжает — сам увидит.
