В зале суда
Я встал. Стул подо мной скрипнул так громко, что секретарь подняла голову. В горле пересохло. Стакан с водой стоял на столе, но я не стал пить. Судья смотрел прямо. Не зло, не мягко. Просто ждал.
«Господин Вороненко, — повторил он. — Я спрашиваю не про документы. Почему вы?»
Я посмотрел на двери. Через стекло видно было плохо. Но я знал, что там Лев. Он опять держит Настю за руку. У неё в руках этот медведь, старый, с оторванным ухом. Я видел его в списке вещей, которые им разрешили взять из дома. Плюшевый медведь. Всё, что осталось.
«Ваша честь, — сказал я. — Я не буду говорить, что я идеальный. Я не идеальный.»
Голос сел. Я кашлянул.
«Я просто знаю, что такое, когда тебя делят.»
Как я попал в этот список
За три недели до суда я разбирал бумаги в волонтёрском центре. Обычная работа. Сортировал анкеты, звонил в фонды, помогал с гуманитаркой. Ничего героического. Я тогда вообще не думал, что окажусь в семейном суде.
Мне на почту скинули список срочного размещения. Я открыл. Там были фотографии. Много. Я листал, пока не остановился.
Пятеро. Старший — Лев, семь лет. Потом две девочки, Настя и Лиза. Потом мальчик, Тимур, четыре. И малыш, шесть месяцев, Артём. Фамилия одна. Глаза у всех разные, а смотрели одинаково — как будто ждали, что сейчас кто-то войдёт и скажет: «Всё, хватит, расходимся».
На фото Лев стоял сбоку. Он не улыбался. Он держал Настю за плечо. Настя плакала. Тимур спрятался за его спину. Малыш спал в переноске. И этот медведь, с оторванным ухом, лежал у Насти на коленях.
Я закрыл ноутбук. Пошёл на кухню. Налил чай. Чай остыл. Я его вылил. Потом снова налил. Опять забыл.
Ночью я не спал. Лежал и слушал, как сосед сверху двигает стулья. У него всегда так. Скрип, скрип, скрип. А я думал про Льва. Ему семь. Он вытирает слёзы сестре. Он не знает, что завтра его могут увезти в другой город.
Утром я позвонил юристу.
Лес, медведь и один пёс
Вы, наверное, спросите, при чём тут моё детство. Я не люблю про него рассказывать. Но судья ждал. И я сказал.
«Это не просто история из интернета. Это реальная история из жизни. Со мной было. Мне было четырнадцать. Мы с дядей поехали в лес. Не на охоту. Просто за грибами. Я отстал. Сам виноват. Увидел боровик, полез через бурелом, а когда обернулся — никого. Только лес. И тишина.»
В зале кто-то кашлянул. Судья не перебивал.
«У меня был пёс. Барс. Обычная дворняга, но ходил с нами всегда. Он остался со мной. Дядя потом рассказывал, что Барс не побежал за ним, не пошёл к машине. Он сидел рядом со мной. Я тогда этого не видел, я просто шёл и звал. А он шёл рядом. Носом в землю, ушами в стороны.»
Я перевёл дыхание.
«К ночи мы вышли к ручью. Я пил из ладоней. Барс пил рядом. Я ревел, конечно. Мне было четырнадцать, но я ревел как маленький. А он лизнул мне руку. И всё. Больше ничего. Просто лизнул.»
Я замолчал. В зале было слышно, как гудит лампа.
«А потом была встреча с медведем.»
Прокурорша подняла брови. Судья чуть наклонил голову.
«Я не вру. Мы шли по тропе, уже под утро. Я устал, ноги стёр. Барс вдруг встал. Шерсть дыбом. Я сначала не понял. Потом увидел. Метрах в тридцати, у поваленного дерева, стоял медведь. Небольшой, но медведь. Он смотрел на нас. Я не помню, как дышал. Барс зарычал. Тихо так, из глубины. И шагнул вперёд. Между мной и медведем.»
Кто-то в зале охнул. Не громко.
«Я закричал. Не знаю что. Что-то вроде «не надо». Медведь постоял, фыркнул и ушёл. Может, он не голодный был. Может, Барс ему не понравился. Не знаю. Но я тогда понял одну вещь. Про выживание в лесу. И про преданность животных. Это не красивые слова. Это когда кто-то, кто может убежать, остаётся. Потому что ты рядом. Потому что вас двое.»
Я посмотрел на судью.
«Вот и всё. Барс умер через два года. Старый был. Но я до сих пор помню, как он стоял тогда. И я подумал: если я когда-нибудь смогу так — остаться, когда страшно, — то всё не зря.»
Что я сказал судье
В зале было тихо. Секретарь перестала печатать. Прокурорша смотрела в бумаги. Соцработник — та, что говорила про «ты один» — вдруг отвернулась к окну.
«Господин Вороненко, — сказал судья. — Вы понимаете, что это не лес? Это дети. Пятеро. У них травма. Они могут кричать, болеть, драться. Вы можете не справиться.»
«Понимаю.»
«Вы холостой. У вас мастерская. Работа. Вы готовы всё это бросить?»
«Я не бросаю. Я перестраиваю.»
Он вздохнул.
«Вы не ответили на вопрос. Почему вы? Не кто-то другой. Вы.»
Я снова посмотрел на двери. Лев как раз поднял голову. Наши глаза встретились через стекло. Он не улыбнулся. Просто смотрел. И я понял, что если сейчас промолчу, то буду жалеть всю жизнь.
«Потому что я был таким же, — сказал я. — Не с пожаром. Но меня тоже делили. Мне было шесть. У меня была сестра. Младшая. Её звали Оля. Нас отправили в разные приюты. Я не знал, где она. Я искал её потом. Долго. Нашёл. Но между нами было столько лет, что мы уже не знали, о чём говорить. Она сейчас в другом городе. Мы созваниваемся на Новый год. Поздравляем друг друга. И всё.»
Я сглотнул.
«Я не хочу, чтобы Лев потом искал Настю. Я не хочу, чтобы Тимур забыл, как выглядит Артём. Я не могу обещать, что буду идеальным отцом. Я вообще не знаю, как это. Но я знаю, что такое остаться. И я останусь.»
Судья молчал. Долго. Потом посмотрел на часы.
«Объявляется перерыв. До двух часов.»
Все начали вставать. Стулья заскрипели. Я не сразу понял, что можно выдохнуть. Ко мне подошёл адвокат. У него на лбу была испарина.
«Нормально, Григорий. Но они могут запросить ещё одну проверку. Жильё, доход, психолога.»
«Пусть запрашивают.»
Я вышел в коридор. Там пахло хлоркой и чьим-то кофе. Лев сидел на скамейке. Настя спала у него на плече. Тимур крутил в руках машинку. Малыш был в коляске, которую им дали в центре.
Я не стал подходить близко. Просто сел напротив, через проход. Лев посмотрел на меня. Я кивнул. Он не ответил. Но Настю не отпустил.
И я подумал: ладно. Пусть будет перерыв. Пусть будет ещё десять судов. Я всё равно приду.
Потому что это уже не просто список. Это они.
Я достал телефон. На экране было сообщение от соцработника: «Григорий, нам нужно поговорить после заседания. Есть один нюанс».
Я не ответил. Убрал телефон. В коридоре громко хлопнула дверь. Кто-то из детей вздрогнул. Лев прижал Настю крепче.
Я остался сидеть.
Перерыв
В коридоре пахло хлоркой и жареным луком. Где-то за углом работал автомат с кофе. Я сунул монету, нажал кнопку. Аппарат загудел, потом булькнул. Пластиковый стаканчик наполнился чем-то коричневым. Я сделал глоток. Ну, кофе. Горячий, но вкус — как будто в него пепел насыпали.
Я сел на подоконник. Мимо прошла уборщица с шваброй. Ведро скрипело по линолеуму. Я смотрел на двери зала. Оттуда никто не выходил.
— Григорий?
Я обернулся. Ирина. Та самая соцработница. Очки на цепочке, папка под мышкой. Она села рядом, но не вплотную. Между нами осталось полметра. Она посмотрела на мой стакан.
— Не пей эту дрянь. Я тебе сейчас нормальный принесу.
— Да ладно. Нормально.
Она всё равно встала, ушла. Вернулась с двумя стаканами из комнаты для персонала. В одном был чай. В другом — вода. Она поставила передо мной чай.
— Пей. И слушай.
Я взял стакан. Пальцы были холодные. Чай горячий. Я держал его, чтобы согреться.
— Есть нюанс, — сказала Ирина. — Я не должна тебе это говорить до заседания. Но ты должен знать.
— Ну?
Она открыла папку. Там лежал лист с пометками. Она не стала его показывать. Просто закрыла.
— Вчера объявилась тётя. Сестра матери. Вера. Шестьдесят два года. Живёт в Рыбинске. Пенсионерка. У неё однушка.
Я поставил стакан. Чай капнул на стол. Я вытер рукавом.
— Она хочет забрать детей?
— Не всех. Двоих. Тимура и Артёма.
— Почему только двоих?
Ирина вздохнула. Поправила очки.
— Говорит, не потянет всех. Малышу нужен уход. Тимур ещё маленький. А Лев, Настя и Лиза — они уже школьники. Она с ними не справится.
— Она их видела вообще?
— Три года назад. На Новый год. Приезжала на два дня.
Я засмеялся. Не громко. Просто выдохнул через нос.
— На два дня. И теперь хочет забрать двоих.
— Григорий, я не защищаю её. Я говорю как есть. Она кровная родственница. Судья может на это посмотреть.
— А то, что они братья? Это не считается?
— Считается. Но система сначала ищет родню. Ты — не родня. Ты волонтёр. Понимаешь?
Я понимал. Просто не хотел понимать.
— Это реальная история из жизни, а не шоу, — сказала Ирина. — Здесь нет злодеев. Тётя Вера не злая. Она испугалась. Увидела новости про пожар. Поняла, что детей раздадут. И решила взять хоть кого-то.
— Хоть кого-то. Это Тимур и Артём. Они не «хоть кто-то». Они — часть одной семьи.
— Я знаю.
— И что теперь?
— После обеда её адвокат подаст ходатайство. Судья выслушает. Потом будет решать.
Я встал. Подоконник был холодный, я не чувствовал ног. В коридоре хлопнула дверь. Кто-то из детей вскрикнул. Я обернулся.
Лев стоял в двух метрах от нас. В руках — коробочка сока. Трубочка уже была вставлена. Он смотрел на меня. Не мигал.
— Вы про тётю Веру? — спросил он.
Ирина напряглась.
— Лёва, иди к сёстрам.
— Я слышал. Она приезжала. Один раз. Привезла мандарины. Тимур их тогда рассыпал. Она ругалась.
Он сказал это спокойно. Как будто погоду сообщил. Потом посмотрел на меня.
— Вы нас не отдадите?
Я присел на корточки. Так, чтобы наши глаза были на одном уровне. У него на щеке была крошка от печенья. Я не стал её убирать.
— Я здесь для того, чтобы вы были вместе. Все пятеро.
— А если судья скажет?
— Тогда я буду спорить.
— А если он всё равно скажет?
Я молчал. Врать не хотел. Он это чувствовал. Дети всегда чувствуют.
— Тогда я буду спорить дальше, — сказал я. — Пока не закончатся все варианты.
Лев кивнул. Отпил сок. И пошёл обратно. Настя спала на скамейке. Тимур крутил машинку. Малыш в коляске сопел. Лев сел рядом. Ничего не сказал. Просто сел.
Ирина закрыла папку.
— Ты не должен был обещать.
— Я не обещал. Я сказал, что буду спорить.
— Это тоже обещание.
— Ну и пусть.
Звонок
Завибрировал телефон. Адвокат. Я отошёл к окну.
— Григорий, слушай. Апartment inspection прошёл. Комнату переделал нормально. Но у них вопрос по девочкам. Им нужна отдельная зона. У тебя там сейчас всё в одной комнате.
— Я могу поставить перегородку. У меня мастерская. Я всё сделаю.
— Я знаю. Просто предупреждаю. Ещё они хотят психолога. Для детей. И для тебя.
— Пусть.
— И ещё. Тётя Вера. Её адвокат будет давить на возраст. Говорить, что она на пенсии, у неё время. А ты работаешь.
— Я могу работать из дома.
— Ты можешь. Но судья может не поверить. Ты же понимаешь.
— Понимаю.
— Ладно. Через двадцать минут заседание. Не опаздывай.
Я убрал телефон. В коридоре появилась женщина. В бежевом пальто. С сумкой-авоськой. Волосы седые, стрижка короткая. Она стояла и смотрела на детей. Как будто искала кого-то. Потом увидела Льва. Шагнула вперёд.
— Лёва?
Лев поднял голову. Не узнал.
— Я тётя Вера. Мамина сестра.
Лев не ответил. Настя проснулась. Села. Посмотрела на незнакомую женщину. Прижала медведя к груди.
— Мы вас не знаем, — сказал Лев.
— Я приезжала. Давно. Ты был маленький.
— Я не помню.
Тётя Вера посмотрела на коляску. Там спал Артём. Она подошла ближе. Наклонилась. Но не тронула.
— Артёмка, — сказала она тихо. — Совсем маленький.
Тимур выглянул из-за спины Льва. Он держал машинку. Смотрел на женщину. Потом спрятался обратно.
Тётя Вера выпрямилась. Увидела меня. Подошла. От неё пахло валерьянкой и старым пальто.
— Это вы? Который хочет их всех забрать?
— Да.
— Зачем вам это? Вы же чужой.
— Они не чужие друг другу.
— Я тоже не чужая. Я их кровь.
— Кровь — это не только бумага. Это когда ты рядом.
Она поджала губы.
— Я не могла раньше. У меня мать болела. Работа. Вы не знаете.
— Я не сужу. Просто если вы возьмёте двоих, остальные трое останутся без них. Они уже потеряли родителей.
— Я не могу всех. У меня однушка.
— Я знаю.
Она посмотрела на детей. Лев сидел прямо. Настя держала его за руку. Тимур выглядывал. Малыш спал.
— Я думала, так будет лучше, — сказала она. — Хотя бы малышу.
— Малышу лучше с братьями и сёстрами.
Она ничего не ответила. Достала платок. Вытерла нос. Потом развернулась и пошла к выходу. Дверь хлопнула. Стекло задребезжало.
Лев посмотрел на меня. Я кивнул. Он не улыбнулся. Но Настю не отпустил.
Судебный пристав выглянул из зала.
— Дело Вороненко! Заседание через двадцать минут!
Ирина встала. Поправила папку.
— Ну что, Григорий. Пойдём.
Я допил остывший чай. Стакан смял. Выбросил в урну. И пошёл.
