Отец прокашлялся. Поставил чашку на блюдце — звякнуло. Он нервничал. Я видела, как его пальцы чуть дрожат, когда он взял салфетку и промокнул губы. Мать всхлипнула ещё раз, для проформы, и тоже затихла.

— Даш, мы тут… ну в общем… мы хотели поговорить. По-семейному. По-человечески.

Я кивнула. Ждала. Он замялся, посмотрел на мать, она опустила глаза. Он снова кашлянул:

— Мы знаем, что у тебя квартира. Двушка. В Балашихе. Ну, и что вы её купили с Серёжей, в ипотеку. Ты у нас одна дочь. Мы всегда хотели, чтобы у тебя было своё жильё, чтобы мы могли помочь, если что…

— Помочь? — я переспросила, и слово повисло в воздухе. — Вы сейчас про что?

— Дашенька, мы хотим… ну… мы хотим, чтобы ты нас… прописала. — Мать выпалила это одним духом, будто скинула в воду камень. — Временно, конечно! Совсем ненадолго. Мы просто хотим квартиру в Москве получить по программе переселения. А для этого нужна прописка. И мы подумали — у тебя же есть метры, ты одна дочь, куда ж нам ещё… по-родственному, как-никак.

Тишина. Я смотрела на них и не верила своим ушам. Она сказала это так буднично, так просто, будто речь шла о том, чтобы одолжить соль. Будто в её голове не укладывалось, что это — граница, за которую не переходят. Будто тридцать лет отсутствия — это такой же срок, как пять минут, и они имеют право войти в мою квартиру и требовать мои квадратные метры.

Я перевела взгляд на отца. Он тоже смотрел на меня с надеждой, чуть прищурившись, словно ждал, что я обрадуюсь и скажу: «Конечно! Прописывайтесь, зачем же вы думали, что я откажу?»

— Ты слышишь себя? — спросила я ровно. — Ты хочешь, чтобы я прописала тебя и твою маму в мою квартиру, которую я покупала пятнадцать лет, работая на двух работах. Только что-то мне подсказывает: это не временно. Вы уедете в московскую квартиру, а прописка останется здесь. И как только я попытаюсь продать квартиру или сделать с ней что-то, появятся проблемы. Вы подумали об этом?

— Даш, зачем ты так? Мы же семья! — вскрикнула мать, отчаянно всплеснув руками. — Мы же твои родители! Мы тебя родили, растили, как могли! Ты думаешь, нам легко? Мы всю жизнь работали, не жалея себя, чтобы ты не знала нужды!

— Чтобы я не знала нужды? — я переспросила, и голос мой дрогнул. — Мама, я с шести лет жила на бабушкину пенсию. Мы ели хлеб и картошку, а мясо было по праздникам. Я ходила в платьях, сшитых из старых юбок, в школу в резиновых сапогах, потому что на нормальные не было денег. Я сдавала документы в институт, когда у меня ничего не было — ни квартиры, ни родителей, ни денег, ни поддержки. Ты хочешь сказать, что я тебе что-то должна? За то, что ты меня родила и бросила? Тридцать лет?

— Мы не бросали! — закричала она. — Мы не могли! Мы заботились о тебе на расстоянии! Мы звонили бабушке, мы пересылали… ну, не деньги, потому что у нас самих ничего не было, но мы же думали о тебе!

— Ты звонила один раз в год, — сказала я. — Бабушка плакала после каждого твоего звонка. Она говорила, что вы, наверное, разлюбили меня. И я верила ей, потому что это было очевиднее, чем то, что ты только что сказала.

— Даша, не надо, — отец поднялся, подошёл к окну, встал спиной. — Ты не знаешь, что там было. Мы не могли приехать. Не могли. У меня были долги, кредиты, у мамы — проблемы. Мы просто пытались выжить.

— Мы все пытались выжить, — ответила я. — Бабушка тоже. Только у неё не было выбора: я была рядом, и она должна была кормить меня, одевать, учить. А вы могли выбирать. И вы выбрали так. Не я. Вы.

Отец вздохнул, но не обернулся. Мать плакала, прижимая платок к лицу. Потом она подняла голову и выпалила:

— Дашенька, но мы же родные! Мы не будем тебе мешать! Мы просто хотим жить рядом! Мы можем помогать тебе с Полей! Мы можем ходить в магазин, готовить, убирать — мы будем тебе полезны, мы будем рядом!

Я посмотрела на неё и вдруг поняла: она действительно так считает. Она действительно думает, что тридцать лет отсутствия можно перечеркнуть одним днём, одним тортом и обещанием помогать по дому. Она не видит разницы между бабушкой, которая вставала в пять утра, чтобы печь пироги к моему приезду, и ею, которая не знала, что я люблю «Птичье молоко», а не «Прагу». Она не понимает, что квартира — это не просто метры, а моя жизнь, построенная на обломках.

— Это моя квартира, — сказала я. — Моя и Серёжи. Мы платим за неё ипотеку каждый месяц, и если мы перестанем платить, у нас отберут её. Вы не можете здесь жить. И вы не будете здесь жить. Ни сейчас, ни потом. Если бы вы пришли просто поговорить, сказать, что вы обо мне вспомнили, что вам жаль, что я не должна знать, кто мои родители… я бы, возможно, дала вам второй шанс. Я бы попробовала общаться. Иногда приезжала бы в гости, звонила бы по праздникам. Но вы пришли за квартирой. За квадратными метрами. И это не то, что может быть началом. Это то, что может быть концом.

Мать встала. Её лицо было красным, глаза мокрыми, но в них уже не было той жалкости. Она оглянулась на отца, который всё ещё стоял у окна, и сказала глухо:

— Ты просто не понимаешь. Мы хотели как лучше. Мы хотели быть рядом. Ты сама не знаешь, что теряешь.

— Я знаю, что теряю, — ответила я. — Я теряю иллюзию, что у меня когда-то могли появиться родители. Я её потеряла давно. Но спасибо, что напомнили, как это выглядит.

Отец повернулся, взял мать за руку и сказал:

— Пошли, Люда. Не надо.

И они ушли. Тихо. Без торта. Без гвоздик. Без «Праги», которая так и осталась лежать на столе, непочатая, с вафельным узором, похожим на клетчатую скатерть.

Я села за стол и долго смотрела на дверь. Потом встала, подняла торт и выбросила в мусорное ведро. Взяла гвоздики и выкинула следом. Помыла тарелки. Заварила себе чаю. Села на кухне и поняла, что не чувствую ничего. Ни горечи, ни радости, ни облегчения. Только усталость. И пустоту там, где раньше, наверное, жила надежда.

Вечером пришёл Серёжа. Я рассказала ему. Он ничего не сказал, только обнял меня, и мы долго сидели в тишине. Полина спала в своей комнате, и было слышно, как тикают часы.

С того дня я больше не видела родителей. Они не звонили. Не писали. Иногда я думала, что они, возможно, действительно уехали в своё переселение. А может, просто нашли другую «квартиру по-родственному». Мне всё равно.

В этом мире есть вещи, которые нельзя купить. И прописка — одна из них. У меня есть бабушка. Она всегда была и будет со мной, даже после смерти. И у меня есть я сама. Этого достаточно.