— А я в это время где живу? — повторила Марина, глядя на зятя. — Я в своей квартире? Или я уже у бабушки, которая, кстати, тоже согласие ещё не дала на мой переезд к ней и, честно говоря, вряд ли даст, потому что она привыкла жить одна, как я привыкла жить здесь.

Лёша смешался, открыл рот, но Тамара Викторовна не дала ему ответить.

— Маришенька, ну зачем же так категорично. Мы же не хотим вас выселять. Просто хотим, чтобы у детей была уверенность. Они же не просят всё, они просят помочь по-родственному. В конце концов, квартира ваша, но вы одна, а их двое, и они хотят ребёнка. Разве вы не хотите внуков?

Марина перевела взгляд на Тамару Викторовну. Свекровь Кати сидела с таким видом, будто она была главным экспертом по вопросам семейного счастья. В её голосе звучала уверенность, что она вот-вот переубедит Марину.

— Хочу. Очень хочу. Но внуки не появляются от того, что у родителей есть готовая квартира. Они появляются, когда люди готовы к ответственности. А ответственность — это не просить чужое, а создавать своё.

— Так она же не чужая! — воскликнула Тамара Викторовна. — Она ваша дочь!

— Я помню. Я её растила, кормила, одевала, выучила, — Марина говорила спокойно, без агрессии, просто констатируя факты. — И я никогда не планировала, что моя квартира станет её стартовым капиталом. Это моя квартира, которую я хотела иметь для себя. Чтобы я могла в ней жить. Чтобы я могла не думать, что меня кто-то выселит. Чтобы я чувствовала себя защищённой. Я никому не собираюсь её отдавать. Никому.

Катя встала и вышла из-за стола, остановилась у окна, спиной к матери. Её плечи напряглись. Она молчала несколько секунд, потом повернулась, и голос её дрогнул:

— Мам, я не понимаю. Ты так долго ждала, мы так долго ждали, когда ты закончишь платить. Мы думали, что это будет общий праздник. А ты сидишь и говоришь, что это только твоё.

— Это только моё, Катя. И я не понимаю, почему ты считаешь, что должна меня об этом просить. Ты моя дочь, я тебя люблю. Но я не обязана отдавать тебе свою единственную квартиру, потому что тебе кажется, что она тебе нужнее.

— Я не «кажется», мам! Мы не можем купить! Мы не накопили! Мы платим за съём, а тут столько лет стояли бы, ни копейки бы не тратили!

— Ты бы платила коммуналку и налоги. И делала ремонт. И покупала бы мебель. Это не бесплатно. Это твоя ответственность. Ты готова к ней?

— Да! — Катя почти крикнула.

— Тогда собери деньги на свою квартиру. Так, как я собирала. И не жди, что кто-то тебе даст.

Лёша снова попытался вмешаться:

— Марина Сергеевна, может, мы не так начинаем. Вы нас простите, если мы резко. Мы просто… ну, мы действительно хотим, чтобы у нас была семья, и мы думали, что вы нам поможете. Мы не хотели вас обидеть.

— Вы меня не обидели. Вы меня удивили. Честно, удивили. Я думала, вы приедете поздравлять. Принесли бы цветы, бутылку вина. Я даже торт купила, вы же видите. Но вы приехали с вопросом о квадратных метрах. И это меня расстраивает больше всего. Не то, что вы хотите квартиру, а то, что вы не дали мне даже дня радости.

Марина сказала это и посмотрела на дочь. Катя стояла с опущенной головой, и Марине показалось, что она сейчас заплачет. Тамара Викторовна хмурилась, явно обдумывая следующий аргумент. Лёша смотрел в пол.

— Ладно, — сказала Марина. — Я вам ничего не дам. Но я вам дам время. И совет. Завтра позвоните риелтору, снимите что-то дешёвое. Или купите что-то в ипотеку. Я двадцать два года выплачивала эту квартиру, никто мне не помогал. Если вы хотите — вы тоже сможете. Но если вы ждёте, что кто-то решит ваши проблемы, то это путь в никуда. Не моя квартира решит ваши проблемы. Это вы должны их решать.

Катя подняла голову. Она была бледная, с красными глазами.

— Ты всегда такая правильная, мам. Я помню, когда я была маленькая, ты мне говорила: «Никогда ни на кого не надейся». Я думала, ты меня учишь. А ты просто была злой.

— Я была не злой. Я была одинокой и уставшей, и я знала, что если я не буду на себя надеяться, никто за меня не сделает. Вот и всё. Я не хочу, чтобы ты была такой, как я. Но я хочу, чтобы ты была самостоятельной. Это не злость, Кать. Это любовь.

Катя закрыла лицо руками, и Марина увидела, как её плечи затряслись. Она хотела подойти к дочери, обнять её, но что-то остановило. Она понимала: если она сейчас подойдёт, она снова станет той, кто уступает. Снова будет жалеть, винить себя.

Тамара Викторовна поднялась, подошла к снохе, положила руку ей на спину.

— Ну ладно, ну что вы, не надо плакать. Маришенька, мы, наверное, пойдём. Не хотели же мы ссоры.

Она сказала это таким тоном, будто Марина начала ссору, а не они.

— Я не хочу ссоры, — ответила Марина. — Я хочу, чтобы вы поняли: это моя квартира, и я живу в ней. Если у вас когда-нибудь появятся другие планы, кроме завладения моей единственной недвижимостью, я с удовольствием вас выслушаю.

Они ушли. Тихо, без лишних слов. Катя не обернулась.

Марина осталась одна. Она села за стол, посмотрела на недоеденный торт. Взяла кусочек, откусила. Потом достала из холодильника «Боржоми» и налила себе в стакан. Посидела, подумала.

В прихожей зазвонил телефон. Марина взяла трубку.

— Алло?

— Мам, это я, — голос Кати дрожал. — Мы сейчас в машине. Лёша ругается. Он говорит, что ты эгоистка. Я не знаю, что делать.

— Кать, ты взрослая женщина. Ты сама должна решать, что тебе делать.

— Но ты же моя мама!

— Да, я твоя мама. И поэтому я не хочу, чтобы ты зависела от того, что я тебе дам. Хочешь квартиру — купи себе квартиру. Хочешь ребёнка — роди, когда будете готовы. Я буду рада, я помогу с внуками. Но я не буду решать, как вам жить.

— Даже если мы не сможем купить?

— Сможете. Я смогла — и ты сможешь. Всё, Кать. Я устала. Иди домой. Подумай. Завтра позвоню.

Марина положила трубку. В коридоре снова закапал кран. Она вздохнула, встала и пошла к сантехническому шкафчику за ключом, чтобы его закрыть. Ещё одно дело на завтра.

Но, глядя на синюю папку на столе, она почувствовала, что сегодняшний день всё-таки был хорошим. Потому что теперь у неё было своё. И никто не мог у неё это отнять.