Брачная ночь, которой не должно было быть

Часть 1. Тишина после полуночи

Я лежал на этом дурацком диване и считал трещины на потолке. Их было четырнадцать. Одна длинная, от люстры к окну, остальные поменьше, разбегались в стороны, как паутина. В спальне пахло лавандой и ещё чем-то сладковатым, похожим на старые духи. Этот запах въедался в подушки, в шторы, в мою одежду.

Самира не спала. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное, совсем не как у человека, который только что провернул сделку с собственным браком. Хотя какая там сделка. Я сам согласился. Сам подписал. Сам надел ей кольцо на палец, стараясь не смотреть на её морщинистые руки с набухшими венами.

За окнами шумел фонтан. Вода била по каменной чаше, разбивалась на сотни брызг, и этот звук почему-то казался оглушительным в полной тишине спальни. Часы на стене показывали двенадцать минут первого. Я точно помню, потому что взглянул на них, когда услышал первый шорох.

Ткань. Лёгкая, едва слышная. Как будто простыня сползла на пол.

Я не сразу открыл глаза. Лежал и притворялся спящим, потому что меньше всего на свете хотел видеть Самиру в ночной рубашке, хотел как-то реагировать на происходящее. Но шорох повторился. Потом ещё раз. И ещё.

Я повернул голову.

Сначала увидел только лунный свет на мраморном полу. Широкая полоса от окна до самого дивана. Потом тень. Она двигалась.

Самира стояла.

Стояла на ногах, босая, в белой длинной рубашке, которая колыхалась от сквозняка. Напротив окна. Ко мне спиной. Её седые волосы, всегда аккуратно собранные в пучок, теперь рассыпались по плечам — длинные, густые, с серебристым отливом.

Я моргнул. Не помогло.

Она стояла.

Женщина, которая за полгода моей работы ни разу не встала с инвалидного кресла без посторонней помощи. Женщина, которая жаловалась на боли в суставах, на слабость после операции, на то, что ноги “уже не те”. Она стояла, выпрямив спину, как балерина, и медленно поворачивала голову.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать. Звук застрял в горле.

Она повернулась ко мне. Лицо в полумраке — только глаза блестят. И улыбка. Я видел её улыбку — спокойную, мягкую, почти добрую.

— Ахмед, — позвала она. Голос другой. Не тот старческий, дрожащий, к которому я привык. Моложе. Тверже. — Ты не спишь.

Это был не вопрос.

Я попытался сесть. Рука нащупала спинку дивана, соскользнула, и я грохнулся боком на подушку. В пояснице что-то хрустнуло. Боль прострелила от копчика до лопаток, и я заорал.

Так заорал, что сам испугался.

Дикий, звериный вопль вырвался из меня, когда боль усилилась. Как будто сотня иголок вошла в позвоночник одновременно. Я дёрнулся в сторону, пытаясь встать, и рухнул на пол, опрокинув с тумбочки стакан с водой. Он разбился. Осколки брызнули в разные стороны.

Самира не шелохнулась.

Она стояла над кроватью — над той самой кроватью, где должна была лежать беспомощная старуха, — и смотрела, как я корчусь на полу, пытаясь отползти от боли, которая волнами шла откуда-то изнутри.

— Тише, — произнесла она. — Боль скоро пройдёт.

Часть 2. Вода и осколки

Я помню, как прижимался щекой к холодному мрамору. Этот холод немного привёл меня в чувство. Боль отступила так же внезапно, как началась. Осталась только тяжесть в мышцах и липкий страх, разлившийся по всему телу.

— Что… что происходит? — выдавил я.

Самира сделала шаг. Потом ещё один. Она шла босиком по мраморному полу, не глядя под ноги, и осколки разбитого стакана хрустели под её пятками. Я слышал этот звук. Стекло крошилось, а она шла, как по ковру, не оставляя за собой ни капли крови.

— Ты хочешь спросить, почему я хожу, — сказала она, останавливаясь в метре от меня.

— Вы… вам…

— Мне семьдесят, Ахмед. Семьдесят лет. И я устала притворяться.

Она присела на корточки. Плавно, без малейшей дрожи в коленях. Её лицо оказалось слишком близко. Я видел морщины у глаз, глубокие, как трещины в сухой земле, и губы, которые улыбались.

— Посмотри на меня. Внимательно.

Я не мог отвести взгляд.

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь, — она протянула руку и коснулась моего плеча. Пальцы были ледяными. — Ты мой муж. По закону. По контракту. По всему, что имеет значение в этом мире.

Она убрала руку и встала. Я остался лежать на полу, как выброшенная тряпка.

— Но… почему?

— Почему я притворялась? Или почему выбрала тебя?

— Оба вопроса.

Самира отошла к окну. Её силуэт вырисовывался на фоне лунного света — прямой, строгий, совсем не старческий. Ночная рубашка облепила тело, и я невольно заметил, что фигура у неё… не семидесятилетней женщины. Не знаю, как это объяснить, но даже со спины она выглядела иначе, чем днём, когда я помогал ей пересаживаться из кресла в машину, чувствуя под руками острые лопатки и тонкие запястья.

— Моя семья считает, что я выжила из ума, — сказала она, не оборачиваясь. — Тарик и Надир уже наняли адвокатов, готовятся признать меня недееспособной. Они хотят получить всё. Каждый кирпич этой виллы, каждый счёт в банке, каждую акцию.

— Вы поэтому вышли за меня? Чтобы защититься?

Она усмехнулась.

— Защититься? Нет, Ахмед. Это было бы слишком просто.

Она повернулась. Лунный свет падал на её лицо, и в этот момент она показалась мне… не знаю, как сказать. Не молодой. Но и не старой. Какой-то вневременной. Как если бы возраст был лишь костюмом, который можно снять.

— Я вышла за тебя, потому что ты мне подходишь.

— В каком смысле?

— Во всех.

Я поднялся с пола. Тело всё ещё дрожало. Стекло хрустело под ногами. Я нащупал край дивана и сел, не сводя с неё глаз.

— А боль? Что это было?

— Контракт.

— Что?

— Брачный контракт, который ты подписал. Я добавила в него несколько… дополнительных пунктов. Не все они напечатаны на бумаге.

— Какие ещё пункты? — мой голос сорвался.

Самира вернулась к кровати, села на край, сложив руки на коленях. Движения плавные, точные, как у дикой кошки.

— Ты, вероятно, заметил странный привкус в чае, который пил перед церемонией.

Я вспомнил. Горьковатый осадок. Я тогда подумал, что это от нервов или от незнакомого сорта.

— Это была манса, — продолжила она. — Очень старая вещь. Готовится из смеси трав и некоторых… дополнительных ингредиентов. Она связывает того, кто выпил её, с тем, кто приготовил напиток.

— Вы меня отравили?

— Нет, что ты. — Она рассмеялась, легко, почти весело. — Манса не ядовита. Она просто… устанавливает связь. Физическую. Эмоциональную. Духовную. Если ты попытаешься причинить мне вред или предать меня, твоё тело ответит болью. Сначала лёгкой. Потом сильнее. Потом невыносимой. Как сейчас.

Я смотрел на неё, открыв рот. Всё происходящее казалось сном, каким-то бредом, вызванным усталостью и стрессом.

— Почему я почувствовал боль сейчас? Я же ничего вам не сделал.

— Ты испугался. Решил сбежать. Твоё намерение разорвать связь спровоцировало реакцию.

— Я не решал сбегать…

— Решал. Ещё там, на полу, за секунду до того, как опрокинул стакан. Ты хотел вскочить и выбежать из комнаты.

От её слов мурашки побежали по коже. Она читала меня, как открытую книгу.

— Это прозвучит безумно, — сказал я. — Всё это безумие.

— Возможно. Но это работает. И теперь ты привязан ко мне.

Часть 3. Утро после

Проснулся я от того, что солнце светило прямо в лицо. Окно было распахнуто, и штора, которую я не открывал, оказалась сдвинута в сторону. В спальне пахло кофе и чем-то выпеченным — тёплым, коричным, незнакомым.

Самиры в кровати не было. Кресло тоже исчезло.

Я сел. Голова гудела, но тело слушалось. Вчерашняя боль не вернулась. Я потрогал спину, проверил рёбра — ничего. На ладонях остались мелкие царапины от осколков, но пол уже был чистым. Кто-то убрал стекло, пока я спал.

На тумбочке стояла чашка с кофе. Ещё тёплая. Рядом — тарелка с финиками и куском какой-то лепёшки.

Я умылся в ванной, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Понимал, что увижу бледную физиономию с красными глазами и выражением человека, который не понимает, где проснулся. Так оно и было.

Внизу, в столовой, сидела Самира. Она снова была в кресле. Волосы собраны в аккуратный пучок. На плечах — шёлковый халат. Перед ней на столе лежали газеты и раскрытый ноутбук. Увидев меня, она улыбнулась так, будто ничего не произошло.

— Доброе утро, муж мой.

Я замер на пороге.

— Доброе…

— Присаживайся. Завтрак готов. Халима принесёт яйца и сыр.

Я сел за стол, подальше от неё, хотя понимал, что это глупо. Как будто расстояние могло меня защитить.

— Что вы… что ты делаешь?

— Читаю новости. Акции одной компании, которой я владею, выросли на три процента. Неплохое начало дня.

— Ты понимаешь, что вчера произошло?

Самира отложила газету. Посмотрела на меня внимательно, с лёгким интересом, как учёный смотрит на подопытную мышь.

— Понимаю. А ты?

— Я — нет. Я вообще перестал что-либо понимать.

Она кивнула, будто ожидала такого ответа.

— Тогда начнём с простого. Теперь ты живёшь в этом доме как мой муж. Ты будешь сопровождать меня на встречи, на деловые ужины, на приёмы. Твои документы, банковские счета, телефон — всё останется при тебе, но ты должен быть рядом.

— А если я откажусь?

— Попробуй.

Она снова улыбнулась. От этой улыбки у меня внутри всё сжалось.

— Не сейчас, — сказал я. — Потом.

— Хорошо.

Халима принесла завтрак — яйца, сыр, свежие лепёшки, оливковое масло с травами. Я ел механически, не чувствуя вкуса. Самира смотрела на меня поверх чашки с кофе и молчала.

После завтрака она велела мне принести плед с террасы. Старым привычным жестом — ноги у неё “замёрзли”, и ей нужно было укрыться.

Я принёс. Она поблагодарила кивком.

И только когда я вышел в сад, чтобы проверить машину, до меня дошло: я подчиняюсь. Уже подчиняюсь. Без сопротивления, без вопросов. Как дрессированный пёс.

Часть 4. Тарик

Племянник появился через день. Я как раз полировал капот “Мерседеса” — старая привычка, ещё с тех времён, когда работал на прокате. Тарик подъехал на белом “Рейндж Ровере”, припарковался у ворот и выскочил из машины, не закрывая дверь.

— Где она? — бросил он, не здороваясь.

Я выпрямился, вытер руки тряпкой.

— В доме. Отдыхает после обеда.

— Не изображай тут хозяина, — процедил Тарик, проходя мимо. — Ты никто. Наёмный работник, который ловко залез в постель к старухе.

Я промолчал. Слова застряли в горле — что я мог ему ответить? Что я сам не понимаю, как влез в это? Что подписал бумаги, не читая, потому что у мамы был долг, который душил семью несколько лет?

Тарик ворвался в дом, как торнадо. Я слышал его голос через открытые окна — громкий, возбуждённый, требовательный. Говорил о контракте, о том, что брак фиктивный, что он наймёт лучших юристов, что добьётся признания сделки недействительной.

Самира отвечала тихо. Я не разобрал слов, но по тону понял — она спокойна, как удав перед кроликом.

Через двадцать минут Тарик вылетел из дома, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Лицо у него было красное, потное. На шее вздулась вена.

— Ты, — он ткнул в меня пальцем, подойдя вплотную. — Ты ещё пожалеешь. Закон на моей стороне. Она недееспособна, и я это докажу. Когда её признают сумасшедшей, твой брак аннулируют. Денег ты не получишь. Дом не получишь. В тюрьму сядешь за мошенничество.

Он сел в машину и ударил по газам. Щебень брызнул из-под колёс.

Я стоял, сжимая в руке тряпку, и смотрел, как “Рейндж Ровер” исчезает за поворотом. Внутри всё дрожало. Но не от страха. От злости. От бессилия.

Сзади раздался голос Самиры:

— Не обращай внимания. Он лает, но не кусает.

Я обернулся. Она стояла в дверях, опираясь на трость. Без кресла. Просто стояла.

— Теперь он знает? — спросил я.

— Что я хожу? Нет. Он видел меня в кресле, как обычно. — Она улыбнулась краем рта. — Пусть считает меня беспомощной. Так даже интереснее.

— Тебе нравится это, да?

— Что именно?

— Играть с людьми. Держать их за дураков.

Самира взглянула на меня. В её тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. А потом она рассмеялась.

— Ты начинаешь меня понимать. Это хорошо.

Часть 5. Ночные разговоры

Прошло недели две, прежде чем я перестал вздрагивать от каждого шороха. Мы с Самирой спали в одной спальне — я на диване, она на своей кровати. Днём она снова была немощной вдовой в кресле, а по ночам — другим человеком. Или тем же, но без маски.

Иногда она вставала, подходила к окну, смотрела в сад. Я притворялся спящим, наблюдая за ней сквозь полуприкрытые веки. Она двигалась бесшумно, как привидение, и лишь лёгкий шорох ткани выдавал её присутствие.

Однажды ночью она заговорила. Я лежал, отвернувшись к стене, думал о маме, о брате, о доме, который теперь можно было выкупить обратно. Самира вдруг сказала:

— Ты не спрашиваешь, откуда я знаю твою семью.

Я замер.

— Что?

— Ты не спрашиваешь, почему я выбрала именно тебя. Почему не наняла другого водителя. Почему ждала, пока ты полгода отработаешь, прежде чем сделать предложение.

— Я думал, ты объяснишь сама.

— А если не объясню?

Я повернулся. В темноте не видел её лица, только силуэт на фоне окна.

— Тогда не объясняй.

Она хмыкнула.

— Твоя мать работала медсестрой в частной клинике в Эр-Рияде. Двадцать шесть лет назад. Она ухаживала за моим мужем перед его смертью.

Я сел на диване.

— Откуда ты знаешь?

— Я проверила. Ещё до того, как наняла тебя. Твоя мать была одной из немногих, кто относился к Ясиру по-человечески, а не как к умирающему мешку с деньгами.

Я молчал. В груди разлилось странное тепло.

— Поэтому ты выбрала меня?

— Отчасти. Но не только поэтому.

— А ещё?

Она снова замолчала. Потом подошла к окну, раздвинула шторы. Лунный свет залил комнату.

— Ты напоминаешь мне его, — сказала она тихо. — Ясира. В молодости. Тот же разрез глаз, та же манера держаться, тот же упрямый изгиб рта.

У меня пересохло во рту.

— Твой муж был… я похож на него?

— Немного.

— Это поэтому ты решила выйти за меня?

— Нет. Я вышла за тебя, потому что мне нужен наследник.

Тишина повисла в комнате, как топор.

— Что?

— Мне нужен ребёнок, Ахмед.

Я смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Она не шутила.

— Тебе семьдесят.

— Семьдесят. — Она кивнула. — Но ты уже видел, что не всё, что кажется, является правдой.

— Ты не можешь родить. В семьдесят лет это невозможно.

— Кто говорит о рождении? — Она обернулась, глаза блеснули в лунном свете. — Я говорю о наследнике. О документах. О том, кто продолжит род.

Мне стало нехорошо.

— Ты хочешь… усыновить кого-то? Купить ребёнка?

— Это детали. Важно то, что у меня должен быть наследник, которого признают члены семьи. А ты — мой муж. Значит, ребёнок может быть твоим.

— Но от кого?

Самира приподняла бровь.

— Это тоже детали.

Я встал с дивана. Голова кружилась. Всё, что она говорила, было каким-то сюрреалистичным бредом, но звучало при этом пугающе серьёзно.

— Я не буду в этом участвовать.

— Участие уже началось, — ответила она. — Ложись спать. Завтра у нас встреча с юристом.

Часть 6. Юрист

Юриста звали Фаиз. Толстый лысеющий мужчина с вечно потными ладонями и бегающими глазами. Его офис располагался на двенадцатом этаже бизнес-центра в центре города. Окна от пола до потолка, кожаные кресла, секретарша с идеальным маникюром.

Самира была в своём обычном дневном образе — кресло, плед на коленях, тихий голос. Я катил её кресло, чувствуя на себе взгляды сотрудников. Они знали, кто я. Человек, женившийся на старухе ради денег. В их глазах читалось брезгливое презрение, смешанное с любопытством.

Фаиз усадил нас в переговорной, предложил чай, от которого я отказался. Самира взяла стакан с водой, сделала глоток.

— Ты подготовил документы? — спросила она.

— Да, госпожа. Всё, как вы просили. — Он разложил на столе папки. — Свидетельство о браке уже в системе. Счета обновлены. Доверенность на вашего… супруга — вот она.

Самира взяла папку, пролистала.

— А документы о передаче доли?

— Здесь. После подписания ваш муж станет держателем десяти процентов акций компании. Это около четырёх миллионов.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

— Каких четырёх миллионов?

Самира не посмотрела на меня.

— Твоя доля по контракту. Ты получишь её сейчас, не после моей смерти. Это часть сделки.

— Я не подписывался на акции. Только на деньги для семьи.

— Ты подписывал контракт. А что именно в него включено — ты, видимо, не читал.

Я замолчал. Мне было стыдно признавать это перед юристом, который смотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Подпиши, — Самира пододвинула папку ко мне. — Это сделает тебя членом совета директоров. И защитит от претензий Тарика.

— Каким образом?

— Как только у тебя появится доля, ты перестанешь быть “наёмным работником”. Ты станешь акционером. Это усложнит им задачу признать брак фиктивным.

Я взял ручку. Рука дрожала.

— А если я не подпишу?

Самира наконец посмотрела на меня. Долгий, тяжёлый взгляд.

— Тогда Тарик выиграет. Он признает меня недееспособной, аннулирует брак, и твоя семья потеряет всё, что получила. Плюс штрафные санкции за расторжение договора. Ты этого хочешь?

Я скрипнул зубами. Подписал.

Фаиз собрал бумаги, улыбнулся, пожелал всего хорошего. По дороге к лифту Самира тихо сказала:

— Ты учишься.

— Чему?

— Понимать, что выбора у тебя нет.

Часть 7. Мама

Мать я навестил в пятницу. Она жила в маленьком доме на окраине города — том самом, который мы чуть не потеряли из-за долгов. Теперь деньги позволили закрыть кредит и даже начать ремонт.

Мама встретила меня на пороге в старом фартуке. В руке — полотенце. Лицо уставшее, но спокойное.

— Проходи, я как раз пирог поставила.

Я обнял её, вдохнул знакомый запах кухни — тесто, корица, что-то жареное. Захотелось остаться здесь, на этой уютной кухне с облупленной плиткой, и не возвращаться на виллу.

— Ты похудел, — сказала мама, разглядывая меня. — Что у тебя происходит?

— Всё нормально.

— Ахмед, я твоя мать. Рассказывай.

Я сел за стол, взял кусок пирога. Жевал медленно, не зная, с чего начать. Мама села напротив, сложила руки на столе. Молчала. Ждала.

— Ты знала, что она выбрала меня не просто так? — спросил я наконец.

— Кто?

— Самира. Ты работала у неё… у её мужа в клинике. Двадцать шесть лет назад.

Мама побледнела. Полотенце выпало из рук.

— Откуда ты…

— Она сама сказала.

Мама отвернулась к окну. Я видел, как дрожат её губы.

— Я надеялась, что это никогда не всплывёт.

— Что не всплывёт?

Она долго молчала. Потом поднялась, подошла к плите, поправила кастрюлю, хотя та стояла идеально ровно.

— Ясир аль-Мансури, — произнесла она тихо, — умер в той клинике. Он болел раком, последняя стадия. Я ухаживала за ним три месяца. Он был хорошим человеком, но его окружали стервятники. Все ждали смерти. Делили деньги.

— И что?

— И я единственная, кто слышал его последние слова.

Она замолчала. Я ждал.

— Он сказал: “Скажи Самире, что ребёнок не умер”. Прошептал. Я подумала, что у него бред. Но после его смерти я передала эти слова Самире. Она тогда была другой. Моложе, конечно. Красивая. Но уже сломленная горем.

— Ребёнок? У них был ребёнок?

Мама кивнула.

— Родился раньше срока. Врачи сказали, что не выжил. Ясир считал иначе. Я не знаю деталей. Самира тогда со мной не стала говорить. Она поблагодарила, заплатила и уехала. А через месяц уволила всю прислугу и закрылась от всех.

Я сидел, переваривая услышанное.

— Она решила, что ты знаешь больше. Что ты связана с этим.

— Похоже на то.

— Но почему она ждала столько лет?

Мама пожала плечами.

— Не знаю. Возможно, что-то произошло. Возможно, она узнала что-то новое.

Я отодвинул тарелку. Аппетит пропал.

— Мам, я влез во что-то очень странное.

Она посмотрела на меня с такой тревогой, что у меня сжалось сердце.

— Ахмед, уезжай. Верни ей деньги, я что-нибудь придумаю. Продадим дом, займём у кого-то. Только уезжай.

Я покачал головой.

— Уже поздно.

Часть 8. День в парке

Через несколько дней Самира попросила отвезти её в городской парк. Она хотела “подышать воздухом”. Я погрузил кресло в багажник, подал ей руку, помогая пересесть в машину. Её кожа была сухой и тёплой, и я снова поймал себя на мысли, что руки у неё как у обычной пожилой женщины, а не у той, что ночами ходит по спальне, как танцовщица.

В парке было людно. Дети, голуби, продавец кукурузы. Я катил кресло по аллее, стараясь не смотреть на людей. Они смотрели на нас. Всегда смотрят. Молодой парень и старая женщина в инвалидном кресле. Я привык, но всё равно было неуютно.

— Останови здесь, — сказала Самира, указывая на скамейку у пруда.

Я поставил кресло рядом. Она смотрела на воду, на уток, на детей, бросающих хлебные крошки.

— Я любила это место, — произнесла она. — Мы с Ясиром приходили сюда по воскресеньям. Сидели на этой скамейке, ели мороженое.

Она замолчала. Я сел рядом, не зная, что сказать. Впервые она говорила о муже так… по-человечески.

— Он был старше меня на пятнадцать лет. Воспитывал меня с детства. Я выросла в его доме, после того как погибли мои родители. — Она усмехнулась. — Все думали, что я вышла за него из благодарности. А я любила его.

— Почему вы не имели детей?

Самира сжала пальцы на подлокотнике кресла.

— Имели. Один ребёнок. Мальчик. Родился на седьмом месяце. Прожил три дня. Врачи сказали, что он был слишком слаб.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Ясир так и не поверил. До самой смерти искал. Даже умирая, шептал, что наш сын жив.

Я вспомнил слова мамы.

— Ваш муж сказал моей матери, что ребёнок не умер.

Самира медленно повернула голову. В её глазах блеснуло что-то острое.

— Откуда ты знаешь?

— Мама рассказала.

— Когда?

— На днях.

Самира смотрела на меня долго, не мигая. Потом отвернулась к пруду.

— Твоя мать — хорошая женщина. — Пауза. — Но она знает не всё.

— А вы знаете?

— Я ищу. Всю жизнь ищу.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что у меня мурашки пошли.

— Именно поэтому тебе не нужно бояться, — добавила она тихо. — Мне нужен не просто муж. Мне нужен человек, который поможет найти моего сына.

Часть 9. Надир

Надир оказался полной противоположностью Тарика. Если Тарик орал и угрожал, то Надир действовал тихо, как змея, подползающая к жертве.

Он появился на вилле в субботу вечером, без предупреждения. Я вышел на шум мотора — у ворот стоял чёрный седан с тонированными стёклами. Из машины вышел высокий худой мужчина в дорогом костюме. Лицо узкое, смуглое, глаза цепкие.

— Ахмед, верно? — Он протянул руку. — Надир. Племянник Самиры.

Я пожал его ладонь. Сухая, крепкая.

— Она вас ждёт?

— Она не знает, что я приехал. — Надир улыбнулся, но глаза остались холодными. — Но примет. Впустите?

Я посторонился, пропуская его. Мы прошли в гостиную. Халима принесла чай. Надир сел, не дожидаясь приглашения, закинул ногу на ногу, огляделся.

— Уютно, — сказал он. — В детстве я проводил здесь каждое лето.