Глава 1. Десять минут
Кладбище пахло мокрой землёй и хвоей. Запах тяжёлый, прилипчивый, он забивался под воротник и оставался на языке. Колокола уже отзвонили, но гул всё ещё стоял в воздухе, висел над оградой, над чёрными зонтами, над людьми, которые замерли с окаменевшими лицами. Они не смотрели на гроб. Не смотрели на священника. Они смотрели на нас.
Андрей сделал шаг. Ещё один.
Я видела, как у него ходят желваки. Как пальцы правой руки то сжимаются в кулак, то разжимаются, будто он не может решить, что с ними делать. Десять лет. Десять лет — это целая жизнь для ребёнка и целая вечность для обиды. Я стояла на кладбищенской дорожке, в трёх метрах от него, и понимала: сейчас всё изменится. Опять. Как тогда, десять лет назад, когда мне дали десять минут, чтобы оправдаться.
Андрей остановился напротив Максима. Тот был выше меня на полголовы, хотя ему только шестнадцать. Широкие плечи, упрямый подбородок, тёмные волосы, которые вились на висках, когда намокали. Так же, как у Андрея. Только у Андрея теперь седина.
— Как тебя зовут? — спросил он хрипло.
Максим не ответил сразу. Он повернулся ко мне. Я едва заметно кивнула.
— Максим.
— Максим… — Андрей произнёс это имя медленно, будто пробовал на вкус, будто искал в нём что-то знакомое. — Сколько тебе лет?
— Шестнадцать.
Андрей закрыл глаза. Всего на секунду. Но я успела заметить, как у него дрогнула щека. Шестнадцать лет. Это значило, что Максим родился через год после нашего развода. Через год после того, как меня вышвырнули из его жизни.
Наталья стояла в стороне, с перекошенным лицом. Она теребила ремешок сумочки так, что кожа скрипела. Я не смотрела на неё специально, но боковым зрением видела, как она переминается с ноги на ногу, как открывает и закрывает рот. Ей нужно было что-то сказать. Она всегда не могла молчать, когда внимание доставалось не ей.
— Андрей, — позвала она. Голос у неё был тонкий, с истеричными нотками. — Андрей, не сейчас. Давай поговорим дома.
Он не обернулся. Даже не сделал вид, что услышал.
— А остальные? — спросил он, обводя взглядом моих детей. — Как их зовут?
Назар сделал шаг вперёд. Ему было четырнадцать, и он всегда был самым решительным. Ещё в детском саду он заступался за младших, а в школе его боялись старшеклассники — не потому что он был злым, а потому что не отступал никогда.
— Назар, — сказал он сам. — Мне четырнадцать.
— Лев, — подал голос Лев. — Тринадцать.
— Роза, — звонко произнесла Роза. — Мне девять.
Эмма стояла позади всех, вцепившись в мою руку. Ей было семь, и она единственная из всех не видела фотографии отца. Я никогда не показывала им снимков Андрея, не рассказывала о нём. Только старшие знали — от бабушек, от случайных обрывков разговоров, от вопросов, на которые я отвечала уклончиво.
— Эмма, — представила я её, потому что она молчала. — Ей семь.
Андрей опустился на корточки. Прямо на мокрую землю, прямо на кладбищенскую грязь, в своём дорогом чёрном пальто. Люди вокруг ахнули. Кто-то зашептался громче. Я услышала, как какая-то женщина сзади произнесла: «Боже, это же его копия». Другая перебила: «Пять копий…»
— Эмма, — повторил Андрей, глядя на неё. — Ты знаешь, кто я?
Она покачала головой и спряталась за мой рукав.
— Я твой…
Он запнулся. Поднял на меня глаза. В них было столько всего — боль, растерянность, что-то ещё, чего я не хотела видеть. Он смотрел на меня так, будто спрашивал разрешения. Будто просил объяснить ему, как это возможно.
— Потом, — сказала я тихо. — Не здесь.
Наталья всё-таки подошла. Встала рядом с Андреем, положила руку ему на плечо. Он дёрнулся, но не сбросил её.
— Елена, — заговорила она, и на её лице появилась та самая улыбочка, которую я помнила слишком хорошо. — Мы все понимаем, что тебе тяжело. Но у тебя есть своя жизнь. У Андрея — своя. Зачем ты приехала? Чтобы испортить похороны?
Я посмотрела на неё. Потом на Андрея.
— Они приехали попрощаться с дедом, — сказала я. — Своим дедом. Им не нужны ни деньги, ни фамилия. Они и так носят фамилию Ващенко.
— Ващенко… — повторил Андрей. Он всё ещё сидел на корточках. — Но я не знал. Я ничего не знал.
— Теперь знаешь.
Он поднялся. Отряхнул колени. Посмотрел на меня так, как смотрел когда-то давно, ещё до всего — до развода, до Натальи, до этих десяти лет.
— Лена, — сказал он. — Нам нужно поговорить.
— Нет, — отрезала я. — Мы приехали на похороны. Всё остальное — не сейчас и не здесь.
— Тогда где?
— После. Если захочешь.
Я повернулась к детям. Максим стоял с прямой спиной, как солдат. Я учила их не показывать слабость на людях. Но в его глазах я видела столько невысказанных вопросов, что у меня сжималось сердце.
— Мы проводим дедушку, — сказала я. — А потом уедем.
Мы прошли к могиле. Люди расступались перед нами, будто мы несли что-то опасное. Кто-то крестился. Какая-то старуха громко прошептала: «Разве можно так… пять детей… и он не знал…». Кто-то из родни Стельмахов отвернулся демонстративно, сделал вид, что разглядывает венки. Но большинство просто смотрели.
Священник начал читать молитву. Я стояла между Максимом и Эммой, чувствовала, как дрожат их пальцы. Роза держала руку Назара. Лев сжимал в кулаке горсть земли — я видела, как он наклонился и подобрал её, когда мы подходили к могиле.
Я помнила Николая Стельмаха. Он был высоким, сутулым, с вечно уставшим лицом и тёплыми морщинами вокруг глаз. Он один не смотрел на меня как на проходимку, когда я появилась в их доме двадцать лет назад. Когда Андрей привёл меня знакомиться, его мать, Зинаида Фёдоровна, смерила меня взглядом от туфель до корней волос, а потом спросила: «И где ты взял такую?» Николай тогда стукнул ладонью по столу — не сильно, но так, что задребезжали ложки. «Зина, прекрати», — сказал он. И потом добавил, глядя мне в глаза: «Если Андрей её выбрал, значит, она — наша».
Теперь Николай лежал в сосновом гробу, и его лицо было таким же уставшим, как при жизни. Только морщины разгладились, и это делало его чужим.
Я не плакала. Я разучилась плакать на людях ещё в первый год после развода. Но когда гроб начали опускать, Эмма вдруг разжала мою руку и шагнула к яме. Её не пустили — одна из женщин в чёрном перехватила её за плечо.
— Нельзя, деточка, — зашептала она. — Нельзя.
Но Эмма вывернулась и бросила в могилу горсть земли. Просто наклонилась, взяла из-под ног комья и бросила вниз, на крышку. Раздался глухой стук.
— Прощай, дедушка, — сказала она тонким голосом. — Мы тебя любим.
И вот тогда у меня защипало в носу. Я прикусила губу изнутри, чтобы не разреветься. Потому что они его не знали. Ни один из них. Они любили человека, которого видели только на старых фотографиях и в моих рассказах. Они полюбили его за то, что он не успел узнать их.
После того как могилу засыпали и поставили венки, к нам подошёл какой-то мужчина. Я не сразу узнала его — Степан, двоюродный брат Андрея. Он постарел, обрюзг, но взгляд у него был всё тот же, цепкий, недоверчивый.
— Ленка? — произнёс он. — Вот так встреча, а?
Я молча кивнула.
— А дети, значит, его? — он кивнул в сторону Андрея.
— Мои.
— Ну да. Твои. Но лицом — Стельмахи. Тут не спрячешь.
Он хмыкнул и отошёл, не попрощавшись. Я проводила его взглядом. Зинаида Фёдоровна стояла у соседнего венка и сверлила меня глазами. Платок сполз у неё с головы, чёрный шерстяной платок на седых волосах. Она постарела сильнее, чем должна была. И в её взгляде я не увидела ненависти. Только усталость.
— Здравствуй, Елена, — сказала она, когда наши взгляды встретились.
— Здравствуйте, Зинаида Фёдоровна.
— Соболезную.
— И вам.
Мы стояли друг напротив друга, как тогда, десять лет назад. Только тогда в этой же комнате были ещё Андрей, Наталья и нотариус. И десять минут, которые отвела мне «новая семья».
Теперь никто не отводил времени. Нас никто не прогонял. Но чувство было то же самое — будто я прошу разрешения остаться.
— Дети его, — не спросила, а констатировала Зинаида.
— Его.
— Почему не сообщила?
— Мне сказали исчезнуть.
— Я тебе сказала, — поправила она. — Не он.
— Вы, — согласилась я. — Но он подписал.
Зинаида Фёдоровна поджала губы. Она всегда умела так — молча, одними губами, выражать всё своё неодобрение.
— Мы пойдём, — сказала я. — Не хочу, чтобы у поминального стола кто-то подавился из-за нашего присутствия.
— Останься, — неожиданно произнесла она.
Я покачала головой.
— Не сегодня.
Андрей снова оказался рядом. Я не заметила, как он подошёл. Он стоял в двух шагах и слушал наш разговор.
— Лен, дай мне телефон, — попросил он.
— Зачем?
— Чтобы поговорить. Не сегодня. Завтра. Через неделю. Когда захочешь.
Я посмотрела на него долгим взглядом. Вспомнила, как он смотрел на меня в зале суда. Не в суде — у нотариуса. Мы не судились. Нам не нужно было. У меня не было имущественных претензий, я подписала отказ от всего, что мы нажили за восемь лет брака. Мне дали десять минут, чтобы высказаться, потом дали ручку, и я подписала.
— Диктуй, — сказала я.
Он назвал номер. Я не стала записывать — повторила про себя и кивнула.
— Я позвоню, — пообещала я. — Но не раньше, чем всё уляжется.
Наталья стояла поодаль, наблюдала за нами. Её лицо было белым как мел. Когда Андрей отошёл к ней, она что-то зашептала ему на ухо, дёргая его за рукав. Он отстранился.
Мы уехали сразу после этого. Чёрный внедорожник вырулил с кладбищенской стоянки, и я увидела в зеркале заднего вида, как Андрей смотрит нам вслед. Он стоял у ворот, а рядом с ним — Наталья, и она всё ещё что-то ему говорила, а он не слушал.
Когда мы проезжали мимо, Максим, сидевший рядом со мной, тихо спросил:
— Мам, он наш отец?
Я выдохнула.
— Да.
— Почему мы не знали?
— Потому что так было лучше.
— Лучше для кого?
Я не ответила. Потому что правда была слишком сложной. Лучше для меня. Лучше для них. Лучше для Андрея? Я не знала. Но в тот момент, когда его лицо изменилось у гроба, я поняла, что прошлое, которое я похоронила десять лет назад, вылезло из могилы вместе с гробом его отца.
И теперь нам всем придётся что-то с этим делать.
Глава 2. Дорога
За окном мелькали сосны, редкие дома, серые поля. Дети молчали. Это было необычно: обычно в машине стоял гомон, особенно если мы ехали больше часа. Но сегодня даже Роза, которая могла говорить без остановки, сидела, прижавшись к окну, и молча смотрела на мокрый асфальт.
Я следила за дорогой. Руки держали руль спокойно, но внутри всё дрожало. Той самой мелкой, противной дрожью, которая начинается не от холода, а от усталости. Я не спала вторую ночь. Мы выехали сразу после того, как я узнала о смерти Николая. Пересекли две области, чтобы успеть на похороны. И вот теперь возвращались домой, втиснув в один день десять лет чужой жизни.
— Мам, — подал голос Назар с заднего сиденья. — А почему он не знал о нас?
Я посмотрела в зеркало. Назар сидел между Львом и Розой, глядя мне в затылок. У него были глаза Андрея. Иногда, когда он спрашивал меня о чём-то серьёзном, мне становилось физически больно от этого сходства.
— Потому что я уехала сразу после развода, — ответила я. — А когда узнала, что беременна, было уже поздно.
— Поздно? — переспросил он. — Ты могла вернуться.
— Не могла.
— Почему?
Я сжала руль крепче. Вспомнила тот день. Вспомнила, как стояла в коридоре с чемоданом, а Зинаида Фёдоровна говорила мне: «Исчезни. И не позорь нашу семью». А Андрей сидел в гостиной и не выходил. Просто сидел и смотрел в стену.
— Потому что меня выгнали, — сказала я. — Точнее, не выгнали. Сказали, что лучше будет, если я уеду. И я уехала.
— Но ты могла написать позже, — настаивал Назар. — Могла сообщить.
— Могла. Не написала.
— Почему?
— Потому что боялась.
Это было честно. Я боялась. Боялась, что он снова отвернётся. Что его семья начнёт войну. Что Наталья, которая уже тогда успела занять место рядом с ним, не оставит в покое ни меня, ни ребёнка. Я была слабой. Двадцать три года, ни работы, ни жилья, ни поддержки. И единственное, что я могла сделать — исчезнуть по-настоящему, как они просили.
Эмма уснула. Её голова лежала на коленях у Розы. Максим смотрел в боковое окно, и я знала, о чём он думает. Он всегда думал больше всех. Я видела, как он сжимает подлокотник, как постукивает пальцем по пластику. Он хотел задать вопрос, но не решался.
— Что, Максим? — спросила я.
— Ничего.
— Спрашивай.
Он повернулся ко мне. Его лицо было серьёзным, взрослым. Иногда я забывала, что ему всего шестнадцать.
— Ты жалеешь, что мы приехали?
Вопрос был неожиданным. Я задумалась.
— Нет, — ответила я. — Не жалею.
— А он? Он хочет с нами общаться?
— Не знаю. Пока не знаю.
— Ты дашь ему наш номер?
— Я дала ему свой.
— Но он чужой. Для нас. Ты понимаешь?
Я сглотнула. Понимала. Лучше всех понимала.
— Он ваш отец, — тихо сказала я. — Чужой или нет, но он ваш отец. И он имел право знать.
— Мам, — тихо произнёс Максим. — Он не знал десять лет. Значит, не очень-то и хотел.
У меня защипало в носу. Я не стала отвечать. Потому что это было правдой. Андрей не искал меня. Не звонил, не писал, не приезжал. Возможно, он действительно не хотел. А может, просто подчинился матери и жене. Я не знала.
Дорога тянулась бесконечно. В какой-то момент мне показалось, что мы вообще никуда не приедем, так и будем ехать по серому шоссе, под серым небом, с серым прошлым за спиной.
Но мы приехали. В десять вечера внедорожник остановился у нашего дома. Маленький двухэтажный коттедж в военном городке, с аккуратным палисадником и старой яблоней во дворе. Я заглушила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на тёмные окна.
— Выходите, — сказала я. — Ужинать и спать.
Они высыпались из машины, как горох. Уставшие, разморенные дорогой. Максим помог мне вынести сумки. Назар разбудил Эмму. Лев молча прошёл в дом и включил свет на кухне.
Через час я стояла у плиты и варила кашу. Просто чтобы чем-то занять руки. Дети уже разбрелись по комнатам, я слышала, как наверху шумит вода, как скрипят половицы.
Телефон лежал на столе. Экран мигнул. Я взяла его.
Сообщение с незнакомого номера:
«Это Андрей. Я должен с ними познакомиться. Дай мне шанс».
Я смотрела на текст. Перечитала три раза. Палец завис над клавиатурой, но я не знала, что ответить. Не потому что не хотела. А потому что боялась снова почувствовать то, что чувствовала когда-то.
Тогда я выключила телефон и положила его в ящик кухонного стола.
Глава 3. Утро
Проснулась я в шесть. Тело ныло после дороги, глаза — от недосыпа. Я долго лежала, глядя в потолок, слушая, как за окном начинается обычный день: где-то залаяла собака, прогудела машина, щёлкнул замок у соседей. В доме было тихо. Дети спали.
Я встала, накинула халат, спустилась на кухню. Телефон всё ещё лежал в ящике. Я не достала его.
Включила чайник. Открыла форточку. Воздух был холодный, с привкусом прелой листвы. Я стояла у окна и смотрела на яблоню. Ей было лет двадцать — мы с Андреем посадили её в первый год брака, но потом я пересадила саженец, когда уезжала. Не потому что хотела сохранить память. Просто яблоня была моя. И я не собиралась оставлять её тем, кто вышвырнул меня.
Вот так странно. Деревья переживают людей и расставания. Я смотрела на кривые ветки и думала о том, что жизнь продолжается, даже когда внутри тебя всё выжжено.
Наверху заскрипела кровать. Через несколько минут на кухне появился Максим. Сонный, взлохмаченный, в растянутой футболке.
— Не спится, — буркнул он.
— Привычка.
— Армейская?
— Наверное.
Он сел за стол, подпёр голову рукой. Я налила ему чаю и подвинула тарелку с вчерашним печеньем.
— Мам, — начал он, глядя в чашку. — А что будет дальше?
— В каком смысле?
— Ну, он написал?
Я помедлила. Врать не хотелось.
— Написал.
— И что?
— Просит встретиться.
Максим откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. Совсем взрослый жест.
— А ты?
— Не знаю. Посмотрим.
— Ты боишься, что он опять исчезнет.
Я посмотрела на сына. Умный он у меня. Слишком умный для своих лет. И слишком рано научился читать людей.
— Боюсь, — призналась я.
— А если он опять исчезнет?
— Тогда мы будем жить так же, как жили до этого.
— А если не исчезнет?
Я не ответила. Потому что этот вариант пугал меня сильнее.
Остальные проснулись к восьми. В доме стало шумно: Роза спорила с Назаром из-за очереди в ванную, Эмма искала свою расчёску, Лев молча сидел на подоконнике с планшетом. Обычное утро. Только где-то на дне, как песчинка в туфле, сидело то, что случилось вчера.
Я разобрала сумки. Тёплые вещи — в стирку, документы — на место. В кармане куртки нашла поминальную ленту, которую кто-то сунул мне на кладбище. Я держала её в руках и не знала, куда деть. Выбросить? Оставить? Может, положить в коробку с фотографиями.
Фотографий у меня было немного. Николай, Андрей и я на пикнике. Ещё одна — Андрей с удочкой у реки. И последняя, наша свадебная, где мы стоим с обручальными кольцами, молодые и глупые, и улыбаемся так, будто всё впереди.
Всё было впереди. Только не такое.
Я сунула ленту в коробку и закрыла крышку. Пусть лежит.
Днём пришло сообщение от Андрея. На этот раз я прочитала его не откладывая.
«Я не настаиваю. Но если ты согласишься, я приеду один. Без Натальи. Скажи когда».
Я перечитала. Без Натальи. Это было важно. И это о многом говорило. О том, что он понял, что она — часть проблемы. Или по крайней мере почувствовал, что с ней разговор не получится.
Я набрала ответ:
«Через неделю. Во вторник. После школы. Только ты».
Он ответил мгновенно:
«Спасибо».
Я смотрела на это «спасибо» и думала о том, что десять лет назад он так и не сказал мне ни одного доброго слова на прощание. Просто сидел, пока его мать выговаривала мне всё, что она обо мне думала, а потом подписал бумаги, не взглянув в мою сторону.
Теперь он говорит «спасибо». Теперь он хочет приехать. Теперь у него нет матери, которая могла бы решить за него.
Осталась только Наталья.
И мне было интересно, что она предпримет.
Глава 4. Неделя
Неделя прошла как в тумане. Я работала, отвозила детей в школу, готовила обеды, стирала, проверяла уроки. Всё как обычно. Но между мной и детьми что-то изменилось. Они больше молчали. Чаще смотрели на меня. Максим несколько раз порывался что-то сказать, но замолкал.
В четверг вечером Роза спросила:
— Мам, а папа приедет?
Она сидела за столом, перед ней лежал альбом для рисования. Она рисовала дом с большими окнами и дерево. Я села напротив.
— Да. Во вторник.
— А он нам что-нибудь привезёт?
— Не знаю. Может, привезёт.
— А что обычно дарят папы?
Я задумалась. Что обычно дарят отцы, которые впервые видят своих детей через десять лет? Не знаю. Может, просто себя.
— Он приедет познакомиться, — сказала я. — Не за подарками.
Роза нахмурилась.
— А если он мне не понравится?
— Ты не обязана его любить. Просто познакомься.
— А если он уедет и больше не приедет?
Я взяла её за руку.
— Мы справимся.
Она кивнула и вернулась к рисованию. Но я видела, что рука у неё дрожит.
В пятницу я встретила соседку, Тамару Ивановну. Она жила через два дома и знала всё о всех. Завидев меня, она притормозила у калитки.
— Лен, а что это у вас за машина была? На похороны ездили?
— Да.
— Соболезную. А кто умер?
— Родственник.
— Чей?
Я улыбнулась.
— Бывшего мужа.
Тамара Ивановна поджала губы. Ей явно хотелось подробностей. Но я не стала их давать. Попрощалась и ушла в дом.
В воскресенье позвонила моя мать. Она жила в другом городе, но новости доходили и до неё. Кто-то из старых знакомых позвонил, кто-то увидел фотографию на кладбище. В эпоху соцсетей тайное быстро становится явным.
— Лена, это правда? — спросила она без предисловий.
— Что именно?
— Что ты была на похоронах Стельмаха. С детьми.
— Да. Была.
— И как тебя угораздило?
Я вздохнула.
— Мам, это долгая история.
— А я не тороплюсь.
Я рассказала вкратце. Мать слушала молча, только иногда поджимала губы так, что я слышала это по дыханию.
— Ну и что теперь? — спросила она в конце.
— Андрей хочет познакомиться с детьми.
— Ты с ума сошла?
— Мам…
— Лена, он тебя выбросил. Его семья тебя уничтожила. А теперь, когда он увидел, что у него пять наследников, он вдруг захотел быть папой?
— Он не про наследство.
— Конечно, не про наследство. Но дети-то его. И ему теперь надо как-то оправдаться.
— Он просил встретиться.
— А ты согласилась.
— Да.
Мать помолчала.
— Ну смотри. Я тебя предупредила. Не дай ему себя растоптать второй раз.
— Не дам.
Она ещё поворчала, но разговор закончился мирно. Я понимала её. Она помнила, как я вернулась к ней десять лет назад — бледная, худая, с одной сумкой и разбитым сердцем. Она помнила, как я по ночам плакала в подушку, пока она стояла за дверью и не знала, чем помочь. Мать всегда была на моей стороне, даже когда я ошибалась.
Теперь она боялась за меня. И я её понимала.
Глава 5. Вторник
День выпал солнечный, но холодный. Я отпросилась с работы на полдня. Дети вернулись из школы к двум. Максим сразу ушёл в свою комнату, Назар сел за уроки, Лев и Роза смотрели мультики в гостиной, Эмма возилась с куклами на ковре.
Я накрыла на кухне. Не парадный стол, но чисто. Чай, пирог, нарезанный лимон. Руки делали всё машинально, а в голове крутились обрывки прошлого.
Ровно в четыре раздался звонок. Я вздрогнула. Дети замерли. Даже Эмма подняла голову от кукол.
Я пошла к двери. Открыла.
На пороге стоял Андрей. Один. Без Натальи. В светлой рубашке, в тёмном пальто, с букетом осенних цветов в руках. Он выглядел уставшим и старше, чем на кладбище. Под глазами — тени. На висках — седина.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй.
Он протянул цветы.
— Это тебе.
Я взяла. Хризантемы. Я всегда любила хризантемы. Он помнил.
— Проходи.
Он вошёл, огляделся. Снял пальто, повесил на крючок. Из гостиной выглянула Роза. Потом Лев. Максим спустился по лестнице и встал в дверях кухни, скрестив руки.
— Всем привет, — сказал Андрей. Голос у него был чуть хриплый, как будто он простудился.
Дети молчали.
— Пойдёмте на кухню, — позвала я. — Чай готов.
Они расселись. Андрей — напротив Максима. Я — с краю. Лев и Роза сели рядом друг с другом. Эмма забралась ко мне на колени. Назар встал у окна, опершись на подоконник.
Тишина была такая, что слышно было, как тикают часы.
— Я не знаю, с чего начать, — признался Андрей.
— Это нормально, — ответила я.
Он посмотрел на детей по очереди. На каждого. Медленно, внимательно.
— Я ваш отец, — сказал он наконец. — И я не знал о вас. Это моя вина. Не вашей мамы. Не ваша. Только моя.
Максим сжал челюсти.
— Почему ты не знал? — спросил он.
— Потому что мы расстались. И я не искал её. И она не искала меня. Так получилось.
— «Так получилось» — это слабое оправдание.
— Знаю. Но это правда.
— Ты хочешь сказать, что если бы знал, то был бы с нами?
Андрей помолча
