Три сердцебиения
Врач молчала секунд десять. Просто водила датчиком, хмурилась, поворачивала экран то так, то эдак. Я уже хотела спросить, что не так, но язык будто прилип к нёбу.
— Елена, — сказала она наконец. — А вы знали, что у вас будет тройня?
Я подумала, что ослышалась.
— Что?
— Три эмбриона. Вот, смотрите. — Она развернула монитор ко мне. — Вот сердцебиение первого. Вот второго. А вот тут, левее, третий. Все в норме, ритм хороший.
Я лежала и смотрела на экран, а по щекам текли слёзы. Врач, видимо, привычная, протянула салфетку.
— Ну-ну, не плачьте. Тройня — это, конечно, не подарок в бытовом смысле, но зато какая редкость. И сердце у всех троих бьётся. Это уже чудо.
Чудо. Я вышла из клиники, села в машину и ещё минут двадцать просто сидела, глядя перед собой. Руки лежали на руле, пальцы ледяные. В голове пусто, только одна мысль крутится: «Три. Три ребёнка». И отец этих троих вчера сказал мне, что я сама виновата.
Я не знала, куда ехать. Домой не хотелось. К маме? Нет, сначала надо прийти в себя. Поехала в парк. Октябрь, ветер, жёлтые листья по асфальту. Села на лавочку у пруда, утки плавают, какие-то бабушки кормят их хлебом. Обычная жизнь. А у меня внутри всё сжалось в узел.
Достала телефон. Полистала контакты. Андрей. Смотрю на номер и не знаю, что делать. Позвонить? И что сказать? «Привет, помнишь, ты меня обвинил во всех грехах? Так вот, у нас будет трое». А он: «Ну и что, это твои проблемы». Или вообще не возьмёт трубку. Или, чего доброго, пришлёт юриста — пусть, мол, оформит отказ от претензий.
Нет, не буду звонить. Потом. Сначала надо самой понять, как жить дальше.
Я сняла ту квартиру, в которой мы встречались с Андреем? Нет, она была его. Я жила в съёмной однушке на Подоле. Уютная, но крошечная. С тремя детьми там будет не развернуться. Впрочем, до родов ещё далеко. Пока главное — работа. Я тогда вела бухгалтерию у нескольких небольших фирм, плюс подрабатывала удалённо. Деньги небольшие, но на жизнь хватало. А на троих детей? Даже на одного было бы впритык.
Но я решила: справлюсь. Не первая, не последняя. Государство какие-то выплаты даёт, мать поможет. Прорвёмся.
Вечером позвонила маме. Она жила в Чернигове, работала в школе. Услышала мой голос — сразу всё поняла.
— Лен, что случилось?
— Мам, я беременна.
Она замолчала. Потом спросила осторожно:
— От Андрея?
— Да.
— А он… знает?
— Знает. Сказал, что я сама виновата. И что я хотела его к себе привязать.
Мама выругалась. Она у меня интеллигентная, но тут не сдержалась.
— Вот же козёл. Прости. А ты что?
— А я ушла.
— Куда?
— К себе. Живу.
— Лена… — она замялась. — А ты хорошо подумала? Может, всё-таки стоит родить? Ну, или хотя бы обсудить с ним ещё раз. Ты же одна, с тремя…
Я засмеялась. Точнее, всхлипнула.
— Мам, а откуда ты знаешь, что три?
— Что? — Она аж закашлялась. — Какие три?
— Ну, я сегодня узнала. У меня тройня.
Тишина. Только слышно, как у мамы на кухне вода капает из крана.
— Тройня, — повторила она без выражения. — Лен, ты серьёзно?
— Да мам. Три сердцебиения. Врач показала.
Она снова замолчала. А потом сказала то, что я до сих пор помню каждое слово:
— Знаешь что, доча. Раз Бог дал троих, значит, и силы даст. А этот твой Черненко пусть живёт как хочет. Мы сами.
Мы сами. Я сидела в тёмной кухне, смотрела на соседские окна и впервые за последние дни почувствовала, что не всё так безнадёжно. Мама у меня — скала. Если она сказала «мы сами», значит, так и будет.
Через месяц я узнала, что Андрей уехал из страны. По работе, как обычно. То в Лондон, то в Дубай, то в Варшаву. Я не следила за ним специально, но общие знакомые проговорились. Кто-то сказал, что он ходит мрачный, как туча. Кто-то — что у него нашли серьёзные проблемы с давлением. Ну и пусть. Мне было всё равно.
Почти всё равно.
Иногда ночью я просыпалась от того, что сердце колотится, и рука сама тянулась к телефону — проверить, не звонил ли. Не звонил. Ни разу. За восемь месяцев он не нашёл ни одного дня, чтобы спросить, как я там и что с ребёнком. Хотя знал. Не мог не знать через общих знакомых.
Ближе к Новому году я переехала к маме в Чернигов. Там было спокойнее. Врачи хорошие, женская консультация рядом, воздух другой. Мама уступила мне большую комнату, сама перебралась в зал. Купили кроватку. Потом ещё одну. Потом третью. Квартира наполнилась детскими вещами, пелёнками, баночками с кремами. Я смотрела на всё это и думала: «Боже, как мы справимся?»
А потом случилось то, из-за чего всё полетело к чертям.
В январе, на двадцать седьмой неделе, я попала в больницу. Давление подскочило, отёки, белок в моче. Врач сказала: «Будем сохранять. Тройня — это всегда риск». Я пролежала полтора месяца на сохранении. Каждый день уколы, капельницы, КТГ, анализы. Мама приезжала через день, приносила бульон, фрукты, журналы. Сидела рядом, рассказывала про школу, про соседку тётю Веру, у которой кот родил прямо в новогоднюю ночь. Я слушала и улыбалась.
А по ночам — лежала и смотрела в потолок. Думала о том, что где-то там, в другой жизни, по улицам большого города ходит Андрей Черненко. Красивый, дорогой, самоуверенный. И не знает, что у него будут трое. Что они уже толкаются у меня в животе. Что у них уже есть имена.
Я сама их придумала. Мальчик — Матвей. Девочки — София и Анна. Матвей, Соня и Аня. Трое.
Родились они в марте. Путём кесарева, на тридцать четвёртой неделе. Маленькие, но крепкие. Матвей — два кило двести. Соня — два кило ровно. Аня — кило девятьсот. Их сразу унесли в реанимацию, но врачи сказали, что прогноз хороший.
Я лежала после операции, не могла встать, но каждый час просила медсестру узнать, как там мои дети. Первое, что я сделала, когда смогла встать — пошла к ним. Стояла у прозрачного бокса и смотрела на три крошечных тельца, опутанных проводами. И ревела. Тихо, чтобы не мешать.
— Мамочка, не плачьте, — сказала молоденькая санитарка. — Всё у них хорошо.
Мамочка. Я впервые услышала это слово в свой адрес. И оно прозвучало так неожиданно, так тепло, что я разрыдалась ещё сильнее.
Выписали нас через два месяца. Ехали из Чернигова на такси, я смотрела на спящих детей и не верила. У меня есть дети. Трое. Мои собственные. И никакой Андрей Черненко мне больше не нужен.
Но он напомнил о себе сам.
Через месяц после выписки, в мае, я приехала в Киев по делам. Оформляла документы, заодно решила забрать оставшиеся вещи из съёмной квартиры. Шла по тротуару, толкала перед собой коляску для тройни — огромную, трёхколёсную, с капюшоном. Дети спали. Солнце светило, я была в лёгком платье, и впервые за долгое время чувствовала, что живу.
И тут у обочины остановилась чёрная машина.
Я не сразу поняла, что это он. Просто боковым зрением увидела, как из машины выходит высокий мужчина. Замер. Смотрит.
А потом я подняла глаза.
Андрей.
Он стоял в двух шагах. Лицо — как у человека, который увидел привидение. Побледнел, губы сжаты. Смотрит то на меня, то на коляску, то на детей. Молчит.
Я тоже молчала. Внутри всё оборвалось и одновременно — будто камень с души упал. Вот он. Увидел. Теперь пусть сам решает, что говорить.
— Лена, — хрипло произнёс он наконец. — Это… что?
— Это дети, — сказала я. — Твои.
Он сделал шаг назад. Потом ещё. Открыл рот, но ничего не вышло.
Я развернула коляску и пошла дальше. Сердце стучало где-то в горле.
— Лена! — окликнул он.
Я не обернулась.
— Лена, подожди!
Я ускорила шаг. Дети завозились, но не проснулись. Позади послышались шаги.
— Лена, стой, я прошу тебя.
Я остановилась. Развернулась.
— Андрей, — говорю. — Ты восемь месяцев назад сказал, что я сама виновата. Что я хотела тебя привязать. Вот, смотри. Трое. Теперь ты свободен. Можешь ехать куда хочешь.
Он стоял, как побитый. И впервые я видела в его глазах не холод, не расчёт, не подозрение. А что-то человеческое. Растерянное.
— Я не знал, — тихо.
— Знал, — ответила я. — Ты просто не хотел верить. Так бывает.
И ушла.
Он не побежал. Остался стоять у машины. А я шла по тротуару большого украинского города, толкая перед собой коляску с тремя спящими детьми, и не знала, вернётся ли он снова. И не знала, хочу ли я этого.
Это была та самая реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Потому что в ней слишком много всего: любовь, подлость, три сердцебиения и мужчина, который слишком поздно понял, от чего отказался. Но об этом, наверное, в следующий раз.
Возвращение
Он приехал в Чернигов через три дня.
Я как раз вышла во двор с коляской. Мама была на работе, я осталась одна с детьми и решила прогуляться до аптеки. Апрель выдался тёплый, но ветреный, и я всё никак не могла понять, как одевать тройню, чтобы никто не перегрелся и не простыл. Короче, стою возле подъезда, поправляю одеяльце у Анечки, и тут слышу — шаги.
Поднимаю голову. Андрей.
Одет с иголочки, пальто нараспашку, в руке телефон. Но вид такой, будто он трое суток не спал. Щетина, круги под глазами, и глаза бегают, как у загнанного зверя.
— Лена, я не мог не приехать.
Я выпрямилась. Руки в карманы. Сердце, помню, заколотилось так, что аж в висках отдалось.
— Зачем?
Он подошёл ближе. Остановился метрах в двух. Посмотрел на коляску, на спящих детей, на меня. Взгляд такой, будто он впервые в жизни увидел что-то настоящее.
— Мне надо было раньше. Я знаю. Я всё испортил.
— Андрей, давай без вот этого. Дел по горло, дети проснутся через час, их кормить надо.
— Я понимаю. Поэтому прошу — дай мне шанс. Не ради меня. Ради них.
Я усмехнулась.
— Ради них? Они тебя даже не знают.
Он проглотил.
— Пусть узнают. Я хочу быть рядом.
— Хотеть мало.
— Лена, я признаю. Я повёл себя как скотина. Мне подсунули фальшивки, а я не проверил. Потому что боялся. Потому что все вокруг только и делали, что пытались через меня что-то получить. Я перенёс это на тебя. Это неправильно.
Я молчала. Смотрела на него и не узнавала. Тот Андрей, который восемь месяцев назад швырял мне в лицо обвинения, — куда-то исчез. Передо мной стоял уставший, растерянный мужик, который, кажется, впервые за свою идеальную жизнь не понимал, что делать.
— Кто подсунул? — спросила я.
— Что?
— Фальшивки. Кто это сделал?
Он отвёл глаза.
— Я разбираюсь. Служба безопасности копает. Пока не готов сказать.
— Ну вот когда будешь готов — приезжай. А пока не надо.
Я взялась за ручку коляски и покатила к воротам. Он пошёл следом.
— Лена, я не уеду.
— Пожалуйста, — я обернулась. — Не устраивай сцен у подъезда. У меня соседи простые, им одного твоего пальто хватит на месяц обсуждений.
Он замолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Я уйду. Но я ещё вернусь.
— Возвращайся, — пожала я плечами. — Только не мешай жить.
Он постоял ещё секунду, посмотрел на коляску, потом развернулся и пошёл к машине. Я смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри всё дрожит. Не от любви. Скорее от злости. Потому что он всё равно делал по-своему. Приехал, явился, будто имеет право. А у меня в животе холодок, как перед экзаменом.
Дети не проснулись. Даже Матвей, который обычно в это время ворочается. Я выдохнула и покатила коляску дальше, к аптеке.
Вечером позвонила мама.
— Лена, тут такое… Приезжай скорее.
— Что случилось?
— Да у нас с тётей Зоей разговор был. Помнишь, она в Киеве работала в той самой фирме, ну, где твой Андрей раньше дела вёл?
— Помню. И?
— Она говорит, что эти скрины, которые ему подсунули, — дело рук одной женщины. То ли партнёрша его бывшая, то ли родственница. Она давно вокруг него крутилась. У неё свои виды на его компанию были. Зоя говорит, фамилию не помнит, но женщина та ещё змея. И ей было выгодно убрать тебя.
Я сидела в тёмной кухне, прижав телефон к уху. На плите остывал чайник. За окном скрипел ветер, и где-то далеко лаяла собака.
— Мам, ну выяснит он сам. Мне-то что с того?
— Как это что? Ты же из-за неё осталась одна! Он тебе не верил, потому что кто-то его обманул. Может, не такой он уж и гад?
— Мам, он сказал, что я сама виновата. Это не «гад» или «не гад». Это поступок. А то, что кто-то ему напел — ну, извини. Если человек за восемь месяцев не узнал тебя, что там узнаешь дальше?
Мама вздохнула.
— Ну, не знаю. Он сюда приезжал?
— Приезжал. У подъезда стоял.
— И что?
— Ничего. Я его отправила.
— Правильно. Пусть помучается.
Я засмеялась.
— Мам, ты непоследовательная.
— Это по-женски называется. Сначала пусть докажет, потом поговорим.
Дни пошли за днями. Андрей не появлялся. Но начались другие вещи.
Сначала на мою карту пришёл крупный перевод. Я смотрела на смс и не понимала, откуда. Потом позвонил его юрист.
— Елена Петровна, Андрей Валерьевич распорядился открыть счёт на содержание детей. Не хотите зайти в офис, обсудить условия?
— Не хочу.
— Вы уверены? Сумма будет перечисляться ежемесячно.
— Пусть перечисляет. Но встречаться я не готова.
— Он очень просил передать, что это не откуп. Он просто хочет помогать.
— Спасибо, я поняла.
Через неделю у подъезда появилась коляска. Новая, дорогая, трёхместная, с кучей дополнительных секций. Курьер позвонил в дверь, я открыла. Он вручил коробку и накладную. Получатель — я. Отправитель — Андрей.
Потом привезли конверт с подарочными картами в детский магазин. Потом — букет. Обычный, наверное, извинительный.
Я всё это принимала молча. Не радовалась, не злилась. Просто складывала в угол. Мама смотрела и молчала.
А через две недели он снова приехал.
На этот раз не к подъезду. Я была с детьми в парке, кормила с ложек пюре, сидя на лавочке. Он подошёл тихо, встал рядом.
— Помочь?
Я аж вздрогнула.
— Ты как всегда. Без предупреждения.
— Боялся, что ты не захочешь.
— Ты не ошибся.
Он сел на край лавки. Посмотрел на детей. Матвей размазывал кабачок по щеке, Соня тянула руку к моей ложке, Аня хмурилась, как будто решала мировую проблему.
— Они красивые, — сказал он тихо.
— Это не заслуга.
— Понимаю.
— Андрей, я не хочу воевать. Но не хочу и притворяться, что всё нормально. Ты выкинул меня из своей жизни в самый страшный момент. Я не знаю, как это забыть.
Он наклонился, взял салфетку, вытер Матвею щёку. Матвей уставился на него серьёзными глазами.
— Я не прошу забыть. Я прошу — дай возможность хотя бы попробовать. Быть рядом. Видеть их. Гулять, помогать, привозить продукты. Что угодно. Я не претендую ни на что сразу.
— А потом? — я посмотрела на него. — Потом что?
— Потом — как ты решишь.
Я молчала. Ветер шелестел листвой, дети гулили, где-то на соседней лавочке старушка кормила голубей. Обычная жизнь. И в ней вдруг снова появился он.
— Приезжай, — сказала я наконец. — Но только без своих шофёров и юристов. Обычно. И помогай, если хочешь. С прогулками, с готовкой. Посмотрим, на сколько тебя хватит.
Он улыбнулся. Впервые за долгое время.
— Надолго, Лена.
— Ну-ну.
Через несколько дней Андрей приехал с пакетами продуктов. Я открыла дверь, он стоял с кабачком в одной руке и детской кашей в другой. Вид был такой растерянный, что я не выдержала и засмеялась.
— Ты хоть раз в жизни покупал кабачок?
— Если честно, нет.
— Ну вот, будет первый раз.
Мы вошли на кухню. Он мыл овощи, я готовила пюре. Дети спали. Было тихо. И в этой тишине было что-то, от чего хотелось плакать. Но не от горя.
Так и пошло. Он приезжал через день. Иногда помогал гулять, иногда сидел с детьми, пока я мыла полы или спала. Не лез с разговорами, не давил. Просто был рядом.
А я смотрела на него и не могла поверить. Тот самый Черненко, у которого совещания и активы, сидит на кухне в моей маминой квартире и чистит яблоко для Сони.
Однажды он сказал:
— Я нашёл ту, кто скинул фальшивки.
Я замерла с бутылочкой в руке.
— И кто?
Он поднял на меня глаза.
— Моя двоюродная сестра. Та, которая всегда хотела управлять семейным фондом. Она слила моему бывшему охраннику эти скрины. Охранник подтвердил.
— И что ты сделал?
— Уволил обоих. Поднял документы. Там целая схема. Она хотела стать моим «партнёром» после того, как я разорву с тобой. Думала, что со мной будет проще договориться, если я останусь один.
— Вот так сестра, — покачала я головой.
— Да. Но это ничего не меняет. Я должен был проверить. И не должен был так с тобой.
— Не должен, — согласилась я.
Он подошёл ко мне. Взял за руку. Ладонь тёплая, крепкая.
— Лена, я не знаю, простишь ли ты меня. Но я буду ждать. Сколько надо. Ты и дети — всё, что у меня есть.
Я не ответила. Просто сжала его пальцы.
И, кажется, впервые за долгое время мне не захотелось отдёрнуть руку.
Это была та самая реальная история из жизни, в которой подлость, деньги и недоверие чуть не разлучили людей навсегда. Но выживание в лесу бывает разным. Иногда — это не про лес. Иногда — это про то, как пройти через боль и не сломаться. И про преданность животных, которой у людей почти не бывает. Но об этом, возможно, в другой раз.
