— Какого именно добра? — совершенно спокойно спросила Марина. — Озвучь весь список, пожалуйста. Мне очень интересно послушать.
Оксана на секунду растерялась. Она явно не ожидала, что Марина не начнёт оправдываться или кричать в ответ. Золовка шумно выдохнула, поставила сумочку на тумбу в прихожей и скрестила руки на груди.
— Ну как же. Ты жила у нас первое время, пока вы с Пашей квартиру искали. Мама тебя кормила, поила. Вещи тебе свои давала. Ты забыла уже?
Марина усмехнулась и покачала головой. Она помнила эти три недели слишком хорошо. Зинаида Павловна тогда каждый день напоминала, что Марина «в гостях» и должна вести себя соответственно: мыть посуду после всех, стирать вручную занавески, драить полы в доме, пока сама хозяйка смотрела сериалы. «Добро» было со счётчиком, и счёт этот пополнялся каждый день.
— Оксан, я ничего не забыла. Я и сейчас живу с постоянным чувством, что должна твоей маме до конца жизни. Только вот ты ей тоже дочь. Кровная. Почему-то тебя это чувство не мучает.
— Я ей тоже помогаю! — Оксана повысила голос. — Я продукты привожу, лекарства покупаю, приезжаю регулярно!
— Приезжаешь за огурцами и ягодами, — кивнула Марина. — И заодно рассказываешь, как вам тяжело живётся. А продукты, насколько я помню, Павец покупает с твоей карты. Ну, с той, что на тебя оформлена, а пополняет её мать с пенсии. Или я что-то путаю?
В коридоре повисла звенящая тишина. Оксана сжала губы так, что побелела кожа вокруг. Марина не отводила взгляда. Она впервые за долгое время не чувствовала страха перед последствиями. Внутри было пусто и спокойно.
— Ты просто завидуешь, — выпалила наконец Оксана. — Всегда завидовала, что меня мама больше любит. Ты ей чужой человек и никогда не станешь родной, как бы ни полола эти несчастные грядки. А я её дочь. И я в семье главнее тебя. Это ты никак не поймёшь.
Марина медленно прошла на кухню и включила чайник. Руки слегка дрожали, но голос оставался ровным.
— Оксана, давай так. Я не претендую на «главность» в вашей семье. Забирай это звание, носи его с гордостью, вешай на стенку в рамочку. Только не забывай, что у главной дочери и обязанности соответствующие. Огород, мамины капризы, вот это всё — теперь твоя зона ответственности.
— Ты совсем оборзела? — Оксана шагнула ближе к кухонному проёму. — Я из-за тебя должна на даче пахать?
— А почему нет? Ты же «главная в семье». Вот и покажи, как это выглядит. Хотя знаешь, я тебя не заставляю. Просто оставь меня в покое и не приходи сюда с претензиями. Я не обязана перед тобой отчитываться.
Оксана схватила сумочку с тумбы, развернулась к двери. Потом резко остановилась и бросила через плечо:
— Паша скоро поймёт, какую ошибку совершил, когда женился на тебе. Мама ему это каждый день говорит. И я с ней согласна.
Дверь хлопнула так, что задрожала вешалка в прихожей. Марина осталась стоять на кухне, опираясь на столешницу. Чайник закипел и со щелчком выключился, но она не заметила. Перед глазами всё ещё стояло перекошенное злобой лицо Оксаны.
Она налила себе уже остывший чай, сделала глоток. Руки не слушались, чашка звякнула о блюдце. Марина опустилась на табурет, обхватила лицо ладонями. Внутри не было радости от того, что она «дала отпор». Только глухая усталость. Как после долгой смены на заводе, когда уже не чувствуешь ни спины, ни ног, ни мыслей.
Павел вернулся вечером, грязный, пропахший землёй и свежей травой. Зашёл в квартиру, молча снял ботинки, долго мыл руки в ванной. Марина не вышла его встречать. Она сидела в зале с книгой, хотя не прочитала за последние полчаса ни строчки.
— Я всё сделал, — голос Павла из прихожей звучал глухо. — Картошку окучил, малину подвязал. Завтра надо ещё грядки с клубникой прорыхлить. Поеду опять.
Марина закрыла книгу и отложила её на подлокотник дивана.
— Паш, я не поеду. Я уже сказала.
— А я и не зову, — он появился в дверях зала, вытирая руки старым полотенцем. — Ты своё решение приняла, я вижу. Только вот Оксана приезжала сегодня на участок. В истерике. Мать потом весь день с сердцем лежала.
— Оксана была у нас дома. Высказывала мне, какая я неблагодарная. Я ей ответила. Если твоя мать с сердцем — вызывайте врача, а не сваливайте на меня.
Павел прошёл к дивану, сел рядом, но не слишком близко. Между ними будто пролегла невидимая полоса холодного воздуха.
— Марин, может, хватит воевать? Ну что ты как в осаде живёшь?
— Паш, я не воюю. Я просто перестала быть удобной. Удобная Марина — это та, которая молча полет, потом молча собирает, потом молча выслушивает, какая Оксана молодец. А удобная — значит сломанная. Я больше не хочу.
Он ничего не ответил. Взял пульт, включил телевизор, убавил звук почти до нуля. Так они и просидели до ночи в одной комнате, каждый в своём молчании.
Ночной разговор
Спать Марина легла первой. Павел остался на кухне, долго сидел там, что-то читал в телефоне. Она слышала, как он включал и выключал кран, как открывался холодильник. Потом шаги в коридоре. Скрипнула дверь спальни, матрас прогнулся под его весом. Павел лёг на спину, уставившись в потолок. В темноте его лицо было едва различимо.
— Марин, ты не спишь?
— Не сплю.
— Я вот думаю весь вечер, — он говорил медленно, подбирая слова. — Если начистоту, без обид. Мне тоже иногда кажется, что нас с тобой в этой семье считают только руками. Особенно тебя. Я вижу, что ты устаёшь. Видел и раньше. Но боялся себе признаться.
Марина повернулась на бок, всматриваясь в его тёмный силуэт.
— И что изменилось?
— Оксана сегодня при матери закатила скандал. Прямо на весь участок. Кричала, что ты её выгнала, что ты семью разрушаешь. А мать ей поддакивала. Я стоял с тяпкой, как дурак, и думал: за что они тебя так? Ты же за эти годы столько сделала для них. Реально много.
Павел замолчал. В спальне стало совсем тихо. Марина слышала его дыхание, чуть сбитое, как будто он хотел сказать что-то ещё, но не решался.
— Я сегодня Оксану впервые не стал оправдывать, — наконец сказал он. — Мать спросила, где моя жена. Где, мол, эта невестка, которая должна была копать. А я ответил: у неё дела. Мать начала давить, Оксанка вторила. А я просто лёг под дерево и сказал, что больше не буду их слушать. Пусть сами попробуют окучить хотя бы две грядки.
Марина почувствовала, как внутри что-то ослабло. Та самая натянутая струна, которая звенела с утра, вдруг отпустила.
— И как они?
— Мать приняла таблетки. Оксана села на лавочку и начала ныть, что у неё спина с детства слабая. Но знаешь, я впервые видел, чтобы она вообще села рядом с грядкой. Прогресс.
Он тихо хмыкнул, и Марина не удержалась от короткого смешка.
— А ягоды для внуков? — спросила она.
— Внуки ягоды не получат. Точнее, получат, если сами приедут и соберут. Оксана сказала, что это не её занятие. Мать сказала, что я бессердечный сын. Я собрал немного малины, отвёз им. Молча.
— Ты слишком добрый, Паш.
— Нет. Просто я устал быть третьим в очереди на справедливость. После мамы и Оксаны. Вернее, меня в этой очереди вообще не было.
Он повернулся к ней, и Марина почувствовала его руку на своём плече. Прохладную, с шершавыми от огородной работы ладонями.
— Я не знаю, как нам дальше быть. Но гнуть твою спину на этих грядках я больше не позволю. Пусть решают сами. Продадут дачу, наймут кого, или Оксанка научится тяпку держать. Мне всё равно. Просто не хочу, чтобы ты из-за них превращалась в загнанную лошадь.
Марина ничего не ответила. Ей вдруг стало не по себе от того, как тихо он это сказал. Впервые за долгое время ей не нужно было доказывать, объяснять, защищаться. Она просто лежала и слушала, как он дышит рядом.
Следующее утро
Утром Павел не поехал на дачу. Марина вышла на кухню и увидела его у плиты с лопаткой в руке. На сковороде шипела яичница, на столе стоял порезанный хлеб, масло, помидоры — их собственные, магазинные, с трещинками на боках, потому что Павел выбирал сам и не гнался за красотой.
— Ты же вчера говорил, что поедешь клубнику рыхлить, — сказала Марина, садясь на табурет.
— Не поеду. С утра звонил матери, сказал, что у меня выходной. Она опять за сердце. Я положил трубку.
Он поставил перед ней тарелку. Марина посмотрела на яичницу, на аккуратные кружочки помидоров, на хлеб, нарезанный кривовато, но с душой. И впервые за долгое время у неё пропал аппетит. Но не от плохого настроения, а от того, что всё это было слишком непривычно.
— Паш, может, зря? Она же тебе мозг вынесет на неделю вперёд.
— Пусть выносит. Я ей сказал, что со следующей недели мы приедем только в субботу днём, на четыре часа. И только помогать с тем, что сами решим. Или вообще не приедем.
Марина недоверчиво прищурилась.
— А как же «мама пожилой человек»?
— Мама пожилой человек, который руководит дачей в шесть соток, ездит на рынок и таскает сумки, когда надо. У неё сил больше, чем у нас обоих. Просто удобно иметь бесплатных работников, которые не откажут.
Он поставил перед ней кружку с кофе. Сел напротив, подвинул к себе тарелку. Марина смотрела на него, и внутри что-то переворачивалось. Будто она увидела не того Павла, с которым жила десять лет, а совсем другого человека. Того самого, за которого выходила когда-то, пока дача, свекровь и Оксана не стали занимать всё их общее пространство.
Телефон Павла зазвонил. Он мельком глянул на экран, сбросил. Через минуту снова. Снова сбросил. Марина жевала яичницу, стараясь не улыбаться.
— Оксана? — спросила она.
— Она. Пишет, что я предатель, что ты меня настроила. И что мама теперь не встаёт.
— Может, стоит ответить?
— Не хочу. Я им вчера всё сказал. Кто не слышал — это не моя проблема.
Телефон снова завибрировал. Павел взял его и, не глядя, отключил звук. Потом отложил в сторону и спокойно продолжил завтракать. Марина отметила, что руки у него не дрожали. И это было для неё важнее любых слов.
Тихий вечер
День прошёл неожиданно спокойно. Они съездили в торговый центр, купили новые шторы для спальни, о которых Марина мечтала ещё весной. Зашли в кафе, взяли по пирожному. Павел не сидел всё время в телефоне, не отвечал на сообщения, не хмурился. Он шёл рядом, иногда клал руку ей на спину, и от этого простого жеста становилось тепло.
Вечером Марина сидела на балконе с чашкой мяты. Сосед сверху громко переставлял что-то на лоджии, снизу доносился приглушённый звук телевизора. Павел вышел к ней, сел на табурет, примостив локти на перила.
— Знаешь, о чём я жалею? — тихо спросил он. — Что мы раньше не поговорили. Вот так, как вчера ночью. Я же видел, что ты устаёшь, но ждал, что как-нибудь само рассосётся. А оно не рассасывалось. Оно копилось.
— Я тоже хороша. Молчала, терпела, а потом взрывалась. Думала, что сама справлюсь. А это неправильно.
— Будем учиться говорить. Не сразу, но будем.
Она кивнула. Где-то за окном зажглись первые фонари, и бетонный двор перестал казаться серым. В нём появились длинные вечерние тени, тёплый свет из окон соседних домов, редкие фигуры прохожих.
Марина подумала, что, возможно, у них появился шанс. Не на сказочную перемену, а на простую, человеческую жизнь, в которой не надо заслуживать отдых. И от этой мысли стало одновременно радостно и страшно.
— А если мать завтра приедет сюда? — спросила Марина.
— Пусть приезжает. У нас чай есть.
Он улыбнулся. И впервые за долгое время Марина улыбнулась в ответ, без натяжки, без желания скорее спрятаться от нового скандала.
Неожиданный звонок
Прошло четыре дня. Зинаида Павловна не звонила. Оксана тоже. Павел уезжал на работу, Марина — на завод. Вечером они пересекались на кухне, ужинали и почти не говорили о даче. Но Марина чувствовала, что тема не закрылась. Она висела в воздухе, как старый пыльный ковёр на стене, который жалко выбросить и невозможно оставить.
В четверг вечером раздался звонок. На этот раз Марине. Она глянула на экран — «Зинаида Павловна». Павел был в ванной. Марина секунду помедлила, потом ответила.
— Да.
— Марина, здравствуй. Это Зинаида Павловна. Удобно говорить?
Голос у свекрови был необычный. Не властный, не злой. Усталый, с хрипотцой.
— Здравствуйте. Говорите.
— Тут такое дело. Я вчера упала возле сарая. Подвернула ногу, лежу. Оксанка в отъезде, у неё какой-то семинар. Я не встаю.
Марина посмотрела на дверь ванной. Через шум воды донеслось обрывок какой-то песни — Павел мыл голову и тихонько напевал.
— Скорую вызывали?
— Не надо мне скорую, — голос свекрови сорвался. — Мне просто нужно, чтобы кто-то приехал. Привезти воды, хлеба. И поднять меня до туалета. Паша трубку не берёт.
— Паша в душе. Сейчас выйдет, я передам.
— Ты не подумай, что я специально, — свекровь вдруг заговорила быстрее. — Я не для того звоню, чтобы вину давить. Просто правда некому. Кроме вас.
Марина почувствовала, как знакомое чувство снова поднимается изнутри. Тёплое, липкое, тянущее. Ей снова было стыдно, хотя она не сделала ничего плохого. И тут же появилась злость — на себя за этот стыд, на свекровь за то, что та в любой ситуации умудряется оставаться в центре.
— Я не знаю, получится ли у нас сегодня. Мне завтра в первую смену. Но я скажу Павлу. Пусть решит.
— Марина, — свекровь замялась. — Ты не могла бы приехать сама? Ну хотя бы до утра. Мне как-то неловко перед Пашей сейчас.
— Почему неловко?
— Потому что я вчера таких слов ему наговорила. Да и тебе тоже. Вся округа слышала.
Марина не нашлась, что ответить. Впервые Зинаида Павловна говорила с ней не как с невесткой-прислугой, а как с человеком. И от этого становилось ещё труднее.
— Я подумаю, — сухо сказала Марина и сбросила вызов.
Когда Павел вышел из ванной, она передала разговор. Он сел на край кровати с мокрой головой и долго смотрел на телефон. Потом посмотрел на Марину.
— Я съезжу. Но без тебя. Хватит с тебя этих поездок.
— А если ей реально плохо?
— Если реально плохо, вызовем скорую. Я справлюсь.
Он быстро собрался и ушёл. Хлопнула входная дверь. Марина осталась в полупустой квартире, слыша, как за окном завёл машину их старенький автомобиль. Она налила себе чай, села за стол и поняла, что не может ни пить, ни сидеть. Внутри всё бурлило.
Ей хотелось, чтобы Павел поехал. И одновременно — чтобы не ездил. Потому что она знала: свекровь снова начнёт втягивать его обратно. Сначала с больной ногой, потом с клубникой, потом с Оксаночкой. И если он не устоит, всё вернётся.
Она легла в кровать, но сон не шёл. Под утро пришло сообщение от Павла: «Всё ок. Нога ушиблена, пришлось купить бинты и обезболивающее. Утром заеду на рынок, привезу ей продуктов. Ты только не накручивай».
Марина перевернулась на другой бок и уставилась в потолок. «Не накручивай». Как будто это можно выключить.
Утром она ушла на смену с тяжёлой головой. Завод гудел, как обычно, и монотонная работа у станка немного отвлекала. Но в перерыве Марина всё равно смотрела на телефон, ожидая то ли звонка, то ли сообщения. Павел написал только в обед: «Дома. Мать сегодня в настроении получше. Оксана вернётся завтра. Не переживай».
Марина выдохнула. Но осадок остался. Свекровь снова оказалась в центре их жизни. И пусть ненадолго, но снова.
Разговор на даче
В субботу Павел предложил съездить вдвоём. Без работы, просто навестить. Марина долго не соглашалась, но в итоге села в машину. Она не знала, чего ждать. В груди было всё то же напряжение, только уже не острое, а вязкое, как густой туман.
Зинаида Павловна встретила их сидя на лавочке возле дома. Нога была перевязана. Рядом стоял старый деревянный костыль. Выглядела свекровь бледной, под глазами синие тени.
— Приехали, — сказала она, не то спрашивая, не то утверждая. — Проходите.
Павел взял сумку с продуктами, Марина — пакет с хлебом и молоком. Зашли в дом. Внутри пахло травами и старым деревом. На кухне было прибрано, но чувствовалось, что последние дни здесь мало кто хозяйничал.
— Оксанка так и не приехала? — спросил Павел.
— Приедет к вечеру. У неё что-то с машиной.
— А чего она пешком не приедет? — не удержалась Марина. — Тут же недалеко.
Свекровь промолчала. Только поправила край пледа на коленях. Павел принялся раскладывать продукты в холодильник. Марина села на стул напротив свекрови.
— Нога болит?
— Терпимо. Вчера хуже было.
Снова молчание. Слышно, как холодильник тихо гудит, как за окном шумит листьями старая яблоня. Марина вспомнила, как гнула спину на этих грядках, как корзина наполнялась сорняками, как голос свекрови командовал из тени. Воспоминание было настолько ярким, что даже ладони слегка закололо.
— Зинаида Павловна, — медленно начала Марина. — Я, наверное, должна вам кое-что сказать. Без ссор.
Свекровь подняла на неё глаза.
— Я не приеду больше копать. Вообще. Ни осенью, ни весной. Если вам нужна помощь, давайте договариваться по-человечески. Сколько работы, кто делает, что я получаю за это. Хотя бы обычную благодарность. И чтобы Оксана тоже участвовала. Иначе у нас с Павлом не останется сил на собственную жизнь.
Павел замер у холодильника. Свекровь смотрела на невестку не мигая. Потом медленно кивнула.
— Я слышу тебя.
И всё. Больше ничего. Но Марине вдруг стало легче. Не от этих слов, а от того, что она наконец сказала всё в лицо. Не в спину, не через Павла, не криком. А вот так, спокойно, глядя в глаза.
Они просидели до вечера. Павел приготовил ужин, Марина разложила таблетки, помыла чашки. Потом они уехали. Оксана так и не появилась.
Марина смотрела в окно на пролетающие за стеклом дачные домики и думала, что ненависти больше нет. Осталась усталость. Но теперь эта усталость была не одиночной. Она делилась на двоих.
Неделя тишины
Следующая неделя выдалась странной. Никто не звонил, не писал, не приезжал. Телефон молчал, как будто у всех разом сели батарейки. Павел ходил на работу, Марина на завод. Вечерами они ужинали на кухне и смотрели сериалы. Про дачу не говорили. Словно её и не было.
Но Марина всё равно просыпалась по привычке рано. В субботу она открыла глаза в шесть утра и полежала, глядя в потолок. Сна не было. Рядом дышал Павел, закинув руку на подушку. Вставать не хотелось. Она тихо вышла на кухню, включила чайник, села у окна. За стеклом уже светлело, дворник мел тротуар, мимо прошла соседка с маленькой собачкой на поводке.
В голове всё ещё крутился тот разговор на даче. «Я слышу тебя». Марина не знала, что за этим стоит. Может, просто слова. А может, свекровь наконец поняла, что невестка не приедет спасать урожай. В любом случае, проверять не хотелось.
Часов в десять позвонил Павел. Марина как раз развешивала бельё на балконе.
— Мам, привет. Ты не занята?
Голос у него был какой-то осторожный, как будто он собирался попросить о чём-то неудобном.
— Бельё развешиваю. Что-то случилось?
— Да нет. Мать звонила. Говорит, что ей одиноко. Оксана уехала в какой-то загородный отель с детьми и мужем. А мать одна. Нога ещё побаливает. Просила, чтобы я хотя бы на пару часов заехал.
Марина вышла с балкона, прижав телефон плечом к уху.
— И ты спрашиваешь у меня разрешения?
— Не совсем. Просто хочу, чтобы ты знала. И может, съездим вместе? Посидим, чаю попьём. Без грядок.
Марина вздохнула. Ей не хотелось. Честно, совсем не хотелось. Но где-то внутри было понимание, что если Павел поедет один, то снова окажется между двух огней. А если вместе — то хотя бы будет видно, как оно всё будет.
— Давай на час. Не больше. И я не беру с собой рабочие перчатки.
— Договорились, — в голосе Павла послышалось облегчение.
Визит без повестки
К даче подъехали около полудня. Солнце жарило, но не так зло, как в тот день на прополке. Лёгкий ветерок шевелил листья малины. У калитки стояла незнакомая машина — старенький серебристый «фольксваген». Марина переглянулась с Павлом.
— Может, Оксана вернулась, — сказал он.
— У неё другая машина.
Зашли на участок. Зинаида Павловна сидела на той же лавочке, но не одна. Рядом с ней стояла женщина лет шестидесяти, в рабочей куртке и резиновых сапогах. На голове — косынка, в руках — большая лейка. Она что-то оживлённо рассказывала, а свекровь слушала, прикрыв глаза.
— О, Паша, Марина! — Зинаида Павловна махнула рукой. — Знакомьтесь, это Раиса. Она с соседней улицы. Я её наняла помогать с огородом. По пятьсот рублей в час.
Марина остановилась как вкопанная. Павел застыл рядом. Раиса кивнула, улыбнулась и пошла к грядкам, даже не дожидаясь комментариев.
— Ты наняла? — Павел снял кепку, вытер лоб. — А чего нам не сказала?
— А вы меня не спрашивали. Рая сама предложила. У неё внуки выросли, она одна живёт. Ей лишняя копейка нужна. А мне помощь.
Марина смотрела на свекровь и не могла понять, шутит ли та. Но вид у Зинаиды Павловны был совершенно серьёзный.
— И давно она у тебя работает? — спросила Марина.
— Третий день. Уже грядки перекопала, где вы не успели. Завтра теплицу обещала подправить. Хорошая женщина. Только медленно копает. Я ей говорю: «Рая, тут можно быстрее», а она: «Я не нанималась быстрее, я нанималась качественно».
Павел вдруг расхохотался. Свекровь поджала губы, но потом тоже не сдержала улыбки. Марина стояла с каменным лицом, не зная, как реагировать. Внутри всё переворачивалось.
— Зинаида Павловна, а как же «семья — это труд всех вместе»? — не удержалась она.
— Ну а что семья? Семья — это хорошо. Но когда все при деле. Оксанка вон опять в отель уехала. Пашка целыми днями на сменах. Ты в прошлый раз ясно сказала, что не поедешь. А мне огород бросать жалко. Вот и выкручиваюсь.
Марина села на край лавочки. В груди что-то разжалось. Не до конца, но заметно.
— И сколько вы ей платите? — спросила она.
— Так, как договорились. Это не твоя забота. Вы приехали — и ладно. Чай будете? Там в доме шарлотка вчерашняя. Оксана пекла перед отъездом.
Павел снова хмыкнул. Марина переглянулась с ним. Видимо, Оксана изо всех сил пыталась выслужиться после того скандала. Или просто ей стало неловко.
Шарлотка и разговор
Зашли в дом. На кухне пахло яблоками и корицей. На столе под полотенцем стояла та самая шарлотка. Марина поставила чайник, Павел достал чашки. Зинаида Павловна проковыляла к столу, тяжело опираясь на костыль.
— Нога как? — спросил Павел.
— Лучше. Через неделю сниму повязку. Но копать уже не смогу. Врач сказал — покой. Так что Раиса теперь у меня надолго.
Марина нарезала пирог. Кусочки получались неровными, но это было неважно. Она впервые сидела за этим столом не как работница, а как гость. И не знала, куда деть руки.
— Ты, Марин, не дуйся, — вдруг сказала свекровь. — Я не со зла тебя гоняла. Просто привыкла, что на тебе всё держится. А как поняла, что ты больше не приедешь, пришлось искать выход. Вот и нашла.
— Я не дуюсь, — Марина отпила чай. — Я просто не верю ещё. Слишком быстро вы согласились.
— А что было делать? Оксана мне прямо сказала: «Мама, я не буду полоть. У меня маникюр, дети, и вообще». А я одна с грядками. Ну и Раиса сама появилась. Судьба.
Марина не стала углубляться. Ей хватило того, что свекровь хотя бы признала факт: дочь не собиралась впрягаться. Это уже было маленькой победой.
— А я, знаешь, ещё с соседкой из третьего дома сдружилась, — Зинаида Павловна оживилась. — Людмила. Мы с ней по вечерам гуляем по проулку. Она мне таблетки от давления советует. Вчера к ней заходила, кота кормили вместе. У неё персидский, толстый, наглый. Меня за руку цапнул.
Марина слушала и не узнавала свекровь. Та говорила о соседке, о коте, о том, что в местном магазине появились свежие творожные сырки. И ни слова про то, что кто-то что-то должен.
— Кстати, — Зинаида Павловна отодвинула тарелку. — У меня к вам просьба. Не к тебе, Марин, к Паше. В сарае крыша прохудилась над старым верстаком. Я уже и Раису просила, но она боится высоты. Может, на следующей неделе глянешь? Я заплачу по-честному.
Павел уставился на мать.
— Ты хочешь мне заплатить?
— Ну а как? Рабочие руки стоят денег. Это вы у меня бесплатно пахали. Теперь я поняла, что зря так себя вела. Но крышу всё равно надо. Если не хочешь — найму кого другого.
Марина тихо засмеялась. Павел почесал затылок.
— Мам, я так просто посмотрю. Какие деньги?
— Ну смотри. Тогда хотя бы не говори Оксане, что я тебе предлагала. А то у неё сразу свои «важные гости» появятся.
Они просидели до вечера. Раиса пару раз заходила в дом, пила воду, жаловалась на жару и снова уходила к грядкам. Зинаида Павловна не командовала, не поучала. Просто смотрела, как та возится с землёй, и периодически вздыхала.
Когда Марина с Павлом уже собирались уходить, свекровь догнала их у калитки.
— Марин, подожди.
Марина обернулась. Зинаида Павловна стояла, придерживая костыль, и смотрела куда-то вбок, будто ей было тяжело смотреть в глаза.
— Ты это… зла не держи. Если сможешь. Я, может, и не права была во многом. Но я по-другому не умела. Понимаешь?
Марина сглотнула. В горле встал комок.
— Понимаю. Но вы тоже поймите: я не смогу всё забыть за один раз.
— Не надо за один. Просто знай, что я сейчас всё это говорю не потому, что мне что-то нужно.
Она развернулась и медленно пошла к дому. Марина смотрела ей вслед, на эту сгорбленную спину в старом халате, на повязанный вокруг шеи платок, на тяжёлую походку. И впервые за десять лет ей стало не зло, а просто грустно.
Дома
В машине Марина молчала почти всю дорогу. Павел включил радио, но быстро выключил. Он тоже переваривал услышанное.
— Ты веришь ей? — спросил он, не отрываясь от дороги.
— Не знаю. Частично. Может, старость и одиночество меняют людей. А может, просто боится остаться одна. И то, и другое не делает её плохой. Просто она теперь по-другому смотрит.
— А ты? Как ты на неё теперь смотришь?
Марина отвернулась к окну. За стеклом мелькали столбы, придорожные кусты, вывески дачных кооперативов.
— Я устала от неё. Но ненависти больше нет. Это уже что-то.
Павел положил руку ей на колено. Марина не убрала.
Вечером, уже дома, она села за ноутбук и открыла новую вкладку. Хотела просто полистать что-нибудь, отвлечься. Набрала в поисковике «реальная история из жизни» и усмехнулась. Ей не нужно было читать чужие. Своя была не менее запутанной. Но одна ссылка всё же привлекла внимание — про то, как люди ссорятся из-за дач и годами не разговаривают. Марина открыла и прочитала несколько абзацев. Ком в комментариях обсуждали, кто прав, кто виноват. И почти никто не писал, что правых в таких историях не бывает.
Она закрыла ноутбук и посмотрела на спящего Павла. Тот лежал на спине, смешно подложив руку под голову. На тумбочке тихо заряжался его телефон. Экран мигнул — пришло сообщение.
Марина не удержалась, скосила взгляд. Пишет Оксана: «Паш, вы были у мамы? Говорят, там какая-то тётка копает. Это нормально? Может, ты поговоришь с ней? Не хватало ещё чужих людей на участке».
Марина медленно положила телефон на место. Усмехнулась. Вот оно. Оксане не нужно было, чтобы кто-то работал. Ей нужно было, чтобы работали свои. И главное — чтобы урожай по-прежнему уходил ей.
Но теперь это не было проблемой Марины. Совсем.
Она легла в кровать, накрылась одеялом и закрыла глаза. Завтра снова на завод. Но теперь хотя бы выходные будут выходными.
Продолжение следует…
