Часть 1. Утро после
Я проснулась от того, что за окном орали воробьи. Не просто чирикали, а именно орали, как сумасшедшие, дрались за крошку на карнизе. Обычно я вскакивала по будильнику, а тут открыла глаза сама, без всякого звонка. На телефоне было 5:47.
В квартире стояла тишина. Такая глубокая, плотная, что я сначала даже не поняла, что не так. А потом дошло: никто не храпел рядом, не гремел на кухне сковородкой, не орал из ванной, что закончился шампунь. Никого не было.
Я села на кровати. Спина болела после вчерашней уборки. Руки пахли мылом и хлоркой, хотя я вроде бы мыла их раз десять. На тумбочке стояла бабушкина чашка с недопитым чаем, а рядом лежал Денисов тапочек. Один. Второй он, видимо, в спешке затолкал в сумку.
Я взяла этот тапочек, повертела в руках и зашвырнула в мусорное ведро. Он упал с глухим стуком. Внутри что-то звякнуло — кажется, попал по пустой банке из-под кукурузы.
Потом я долго стояла под душем. Горячая вода стекала по плечам, по уставшим ногам, и я впервые за долгое время не думала о том, что надо побыстрее выходить, потому что Денис сейчас начнёт стучать в дверь и ныть, что я заняла ванную. Просто стояла и смотрела, как пар поднимается к потолку.
На работу я вышла как обычно, в 6:45. Надела белый халат уже в ординаторской, заколола волосы, проверила карманы: ручка, бейдж, фонендоскоп. Всё на месте. Всё, как всегда.
Старшая медсестра, Нина Петровна, встретила меня в коридоре с папкой в руках.
— Соколова, ты чего такая? — спросила она, прищурившись.
— Какая?
— Другая. Случилось что?
— Нет. Всё нормально.
— Ну-ну.
Нина Петровна была женщиной старой закалки. Она работала в поликлинике лет тридцать и видела людей насквозь. Но лезть с расспросами не стала, только покачала головой и ушла в процедурный.
Я зашла в свой кабинет. Тот самый, с тёмно-зелёными стенами и вечно скрипящей дверью. На столе лежала гора карточек с вчерашнего дня. Кто-то из пациентов забыл очки. Я машинально сунула их в ящик стола, хотя вчера обещала себе навести там порядок.
День покатился своим чередом. Очередь в коридоре, бабушки с палочками, нервные мамочки с детьми, мужик с больной ногой, который орал на регистратуру, что его не пускают без талона. Обычная поликлиническая круговерть.
А я всё думала о вчерашнем.
Не о том, как Тамара Ивановна визжала на весь подъезд. Не о том, как лейтенант Смирнов сурово сдвинул брови, зачитывая протокол. А о том, как Денис молчал. Стоял с пакетом пельменей и молчал. Ни разу не сказал: «Мама, прекрати». Ни разу не попытался защитить.
Хотя, если честно, я уже давно перестала ждать от него защиты. Лет пять назад, наверное. Когда он впервые не встал на мою сторону. Тогда мы только поженились, и его мать заявилась к нам с ревизией. Перемыла все мои кастрюли, сказала, что я готовлю «не по-русски», и вылила суп в унитаз. Денис тогда тоже молчал. Просто смотрел в телефон и кивал.
А я плакала в ванной. Думала, что это пройдёт, что он привыкнет к семейной жизни, что мама перестанет лезть. Наивная.
В обед я вышла на улицу. Купила в ларьке пирожок с капустой и маленький пакетик чая. Села на лавочку у входа. Солнце припекало, несмотря на осень. Листья шуршали под ногами прохожих.
Телефон в кармане завибрировал. Я знала, что это. Знала ещё до того, как посмотрела на экран.
«Вера, нам надо поговорить. Это не конец. Я всё исправлю. Денис».
Я не стала отвечать. Просто заблокировала номер и убрала телефон. Пирожок был суховат, чай остыл почти сразу. Но на душе было странно спокойно. Как будто я наконец выдохнула.
Вечером я вернулась в пустую квартиру. Открыла дверь своим ключом. Прислушалась. Тишина. Положила сумку на тумбу, сняла туфли, прошла на кухню. На столе стояла немытая кружка Дениса. Из-под неё торчал край какой-то газеты. Я подняла кружку. На столе было мокрое пятно. Газета прилипла.
Я выбросила и кружку, и газету. Потом взяла тряпку и снова вытерла стол. Чисто.
Спала я в эту ночь крепко. Без снов. Без тревоги. Без чужого сопения за спиной.
Часть 2. Визит
Через два дня к нам в поликлинику пришёл Денис. Не на приём. Просто пришёл.
Я увидела его через стекло ординаторской. Он стоял в коридоре, возле кабинета флюорографии, и переминался с ноги на ногу. В руках — букет каких-то жёлтых хризантем, завёрнутых в плёнку. Выглядел он ещё хуже, чем в тот вечер. Щёки ввалились, под глазами тёмные круги. Куртка всё та же, с засаленными рукавами.
Нина Петровна вошла в ординаторскую и кивнула в сторону коридора:
— Соколова, там твой пришёл. Впустить?
— Не надо.
— Может, всё-таки поговоришь?
— Не о чем.
— Ну смотри. Но он полдня уже здесь ошивается. Пациенты спрашивают, чего мужик с цветами топчется.
Я вздохнула. Вытерла руки полотенцем, поправила халат и вышла в коридор.
Денис увидел меня и дёрнулся, как от удара током.
— Вера!
— Чего тебе?
— Я… это… вот. Цветы.
— Зачем?
— Ну… извиниться. Поговорить.
Я посмотрела на хризантемы. Жёлтые, с резким запахом. Он покупал мне такие же, когда мы только начали встречаться. Только тогда они были белые, и он нёс их, стесняясь, спрятав за спину.
— Говори, — сказала я.
— Тут? При всех?
— А где ты хотел? В ресторане?
Он переступил с ноги на ногу. Кто-то из пациенток покосился на нас с любопытством.
— Вера, я был дурак. Признаю. Мама наплела мне, что ты её выгоняла, что подняла руку. Я не разобрался.
— Ты не разобрался? — я почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. — Денис, ты стоял рядом и слышал всё. Ты видел, как она вызвала полицию. Ты знал, что квартира моя. Ты просто не хотел вмешиваться.
— Я боялся.
— Боялся чего? Что мама тебя наругает? Тебе тридцать восемь лет!
— Она… она всегда так. Я не могу ей перечить.
— А мне можешь? Мне ты врал годами. Говорил, что квартира наша, что я должна быть благодарна, что ты меня прописал. Ты вообще помнишь, что ты не прописывал меня? Я сама прописана с тех пор, как купила эту квартиру!
Он опустил голову. Хризантемы дрожали в его руке.
— Я знаю, что виноват. Я всё знаю. Но я хочу всё исправить.
— Что именно исправить, Денис? Ты можешь вернуть мне три года жизни? Можешь вернуть деньги, которые я тратила на ремонт, пока ты отвозил матери на дачу свои «сбережения»?
— Я верну. Я всё верну.
— Каким образом? У тебя ни копейки за душой. Ты даже пельмени в тот вечер по акции купил.
Он покраснел. Сильно, пятнами пошёл по шее.
— У меня есть немного. Я откладывал.
— Ну да. Для мамы. Вот ей и отдай.
Я развернулась и пошла обратно в ординаторскую. Денис догнал меня, схватил за рукав.
— Вера, подожди! Ну не надо так! Я жить без тебя не могу!
Я вырвала руку. Медленно повернулась.
— Денис, ты без меня не можешь или без моей квартиры?
Он открыл рот. Закрыл. На лице отразилось что-то жалкое, растерянное.
— Ты просто хочешь домой, — сказала я тихо. — Тебе неудобно жить у мамы в посёлке. Неудобно ездить на электричке. Неудобно, что все узнали, что ты никто.
— Это неправда!
— Правда. Ты не по мне скучаешь. Ты скучаешь по горячему ужину и чистым носкам.
Он отшатнулся. Цветы выпали из его рук и рассыпались по полу. Жёлтые лепестки, как мелкие осколки, усыпали линолеум.
— Ты жестокая, — сказал он.
— Нет, Денис. Я просто устала быть удобной.
Он поднял цветы, сгрёб их кое-как, сунул в урну у стены. Потом вытер ладони о куртку и посмотрел на меня. В его глазах стояли слёзы. Кажется, впервые за всё время.
— Я подам на развод, — тихо сказал он.
— Подавай.
— И я заберу свою долю.
— У тебя нет доли. Ты можешь подать на раздел имущества, но квартира куплена до брака. Это моя собственность. Так что удачи.
Он дёрнулся, будто я его ударила. Развернулся и пошёл по коридору, шаркая ногами, как старик.
Нина Петровна вышла из-за угла, где, оказывается, стояла всё это время.
— Сильно ты его.
— Я просто сказала правду.
— Правда, она такая. Редко кому нравится.
Я кивнула и пошла в кабинет. На душе было пусто, но как-то по-хорошему. Как после грозы.
Часть 3. Сервиз
В выходной я решила навестить мамину могилу. Ехать надо было в область, на старый погост под Усть-Каменкой. Мама умерла шесть лет назад. Рак. Сгорела за полгода.
Я привезла с собой бабушкин сервиз. Нет, не весь. Только одну чашку с синими незабудками. Ту самую, из которой пила чай в тот вечер. Мама очень любила этот сервиз. Он достался ей от её мамы, а той — от прабабки. Фарфор был тонкий, почти прозрачный на свету. Тамара Ивановна, конечно, сразу на него глаз положила. Ещё в первый свой приезд. Ходила, щупала, цокала языком: «Зачем вам эта старая рухлядь? Отдайте мне, я хоть в шкаф поставлю, а вы себе новое купите, из Икеи».
Я тогда промолчала. Стерпела. Как и многое другое.
На кладбище было тихо. Ветер шумел в кронах старых берёз. Я прибрала могилку, вырвала сухую траву, протёрла памятник влажной тряпкой. Поставила чашку на уголок оградки. Не знаю, зачем. Просто захотелось.
— Вот так, мам, — сказала я вслух. — Выгнала твоего зятя. Не осуждаешь?
Ветер качнул ветку. С берёзы слетел жёлтый лист и упал прямо в чашку. Я усмехнулась.
— Поняла. Значит, не осуждаешь.
Потом я сидела на старой скамейке у соседней оградки и смотрела, как облака медленно плывут над лесом. Вспоминала, как мама говорила: «Верка, не позволяй никому садиться тебе на шею. Лучше одной, чем с таким, который всю жизнь прячется за юбку».
Я тогда спорила. Говорила, что Денис не такой. Что он просто стеснительный. Что мама его не знает.
А мама смотрела на меня грустно и молчала.
Теперь я понимала, что она имела в виду.
Обратно я ехала на автобусе. Прижимала к груди пустую бабушкину чашку и смотрела в окно. За стеклом мелькали посёлки, поля, какие-то заброшенные фермы. На остановке в райцентре в автобус зашла женщина с двумя сумками и села рядом. Всю дорогу она рассказывала кому-то по телефону, как её невестка «совсем обнаглела». Я слушала и почему-то улыбалась.
Часть 4. Мама и её правила
Дома меня ждал сюрприз. У подъезда, на лавочке, сидела Тамара Ивановна.
Выглядела она неважно. Пальто помятое, на голове платок сбился набок. Рядом стояла та самая клетчатая сумка, только уже не полная, а полупустая. В руках свекровь мяла носовой платок.
Я остановилась в нескольких шагах.
— Здравствуйте.
Она подняла на меня глаза. Заплаканные, красные. Под ними — синяки от недосыпа.
— Явилась, — буркнула она.
— Я здесь живу. Это мой подъезд. Вопрос, что здесь делаете вы.
Тамара Ивановна поджала губы. Платок в её руках скрутился в жгут.
— Денис у меня. Живёт в старой комнате. Не ест ничего. Похудел на семь килограмм.
— Сочувствую.
— Ты должна его простить.
— Кому должна?
Она задохнулась. Я смотрела на неё и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только усталость.
— Тамара Ивановна, вы приехали сюда зачем? Извиниться? Или снова скандалить?
— Зачем мне извиняться? Я перед тобой не виновата!
— Ну конечно.
— Я всегда знала, что ты Дениске не пара! Он у меня мягкий, домашний. А ты… ты как мужик! Всё у тебя по полочкам, всё по правилам! А он живой человек!
— Живой человек, который три года сидел у меня на шее и врал вам, что купил квартиру.
Она побагровела.
— Не смей так говорить о моём сыне!
— Уже сказала. И скажу ещё раз, если понадобится.
Свекровь вскочила со скамейки. Сумка упала на землю, из неё что-то вывалилось — кажется, пустая банка из-под сгущёнки.
— Ты разрушила нашу семью! — зашипела она. — Разрушила и радуешься!
— Вашу семью разрушили вы, когда решили, что можете хозяйничать в чужом доме. И ваш сын, который позволил вам это делать.
Она отшатнулась. Схватилась за перила подъезда.
— Я болею, — прошептала она. — У меня давление. Сердце. А ты меня на улице держишь!
— Вы сами сюда приехали. Могли бы не ездить.
— Я хотела поговорить!
— Ну так говорите.
Она замолчала. Стояла, переводила дыхание, хваталась то за грудь, то за перила.
— Верни его, — наконец выдавила она. — Верни. Он без тебя пропадёт.
— Не пропадёт. Вы его прокормите.
— Ты жестокая. Каменная.
— Может быть. Но это моя квартира. И моя жизнь. А вы в ней — никто.
Я обошла её и зашла в подъезд. Слышала, как она что-то кричала мне вслед, но не оборачивалась. Поднялась на свой этаж, открыла дверь, зашла, заперлась.
В квартире было тихо. Солнце золотило пылинки в воздухе. Я поставила бабушкину чашку на полку и долго смотрела на неё.
Потом налила себе холодной воды из графина, выпила залпом и села на пол у балкона. Просто так. Смотрела, как за окном садится солнце, и слушала, как во дворе кричат дети, играя в какую-то шумную игру.
Часть 5. Аня
Через неделю мне написала Аня. Мы не общались года три. Аня была моей школьной подругой, но после школы разъехались: она уехала в город, я — в медучилище. Потом случайно встретились на вокзале, когда я уже работала. Оказалось, она живёт в соседнем районе. Пару раз сходили в кафе, но потом как-то всё заглохло.
И вот она написала.
«Вера, привет. Слышала, у тебя там перемены. Может, встретимся?»
Я не сразу ответила. Думала, что не хочу никого видеть. Но потом представила, как сижу одна в пустой квартире, и согласилась.
Встретились в субботу в маленькой кофейне у парка. Аня почти не изменилась. Та же короткая стрижка, тот же смех, те же очки в тонкой оправе. Только морщинки у глаз стали заметнее.
— Ну, рассказывай, — сказала она, пододвигая ко мне кружку с какао.
Я не знала, с чего начать. Взяла кружку, повертела в руках. Потом выложила всё. Без прикрас. Про Тамару Ивановну, про полицию, про Дениса, про квартиру.
Аня слушала молча. Только иногда качала головой.
— Я всегда знала, что он маменькин сынок, — сказала она, когда я закончила. — Помнишь, на нашей свадьбе он мамаше всё подкладывал еду? Ты ещё смеялась, что у него две руки.
— Помню. Только не смеялась. Мне уже тогда было неловко.
— А почему не ушла раньше?
Я задумалась.
— Наверное, боялась. Привыкла. Да и жалко его было. Всё думала: он же не злой, просто слабый. А слабость — это не приговор.
— Ещё какой приговор, — фыркнула Аня. — Слабый человек в нужный момент всегда выберет себя.
— Да. Теперь я это понимаю.
Мы помолчали. Аня допила кофе, отставила чашку.
— Слушай, у меня к тебе дело есть. Не связанное с твоей бывшей семьёй.
— Какое?
— Я сейчас в благотворительном фонде работаю. Помогаем одиноким старикам по домам престарелых и на дому. Нужны люди с медицинским образованием. Может, подработаешь по выходным? Платят, конечно, немного, но работа благодарная.
Я удивилась. Честно говоря, я не думала о подработке. Но идея показалась мне… правильной. Я всегда любила возиться с пожилыми пациентами. В поликлинике их обычно гоняют, а мне их было жалко.
— А что нужно делать?
— Простые вещи: давление померить, укол сделать, лекарства разложить. Иногда просто поговорить. Многие там никому не нужны.
— Звучит знакомо.
Аня улыбнулась, но как-то грустно.
— Может, и тебе это поможет. Иногда, чтобы прийти в себя, нужно понять, что ты не одна в этом мире.
Я не ответила. Только смотрела на свою кружку. Какао остыло, на поверхности образовалась плёнка.
— Дай подумать, — сказала я.
— Конечно. Не торопись.
Но я уже знала, что соглашусь.
Часть 6. Мама не отпустила
Прошёл месяц.
Денис подал на развод. Я узнала об этом из смски от его матери. Она написала что-то вроде: «Ты добилась своего, стерва. Теперь сын свободен. Но я этого не забуду». Я не ответила. Удалила сообщение и вернулась к карточкам пациентов.
А через несколько дней он позвонил с незнакомого номера.
— Вера, не бросай трубку.
— Денис?
— Да. Слушай… я не буду делить квартиру. Не хочу. Просто дай мне забрать остатки вещей. Я оставил в кладовке инструменты.
— Когда?
— В субботу. Утром.
— Хорошо. Только без мамы.
Он помолчал.
— Без мамы. Обещаю.
В субботу он приехал один. Я открыла дверь и пропустила его в прихожую. Выглядел он ещё хуже. Постарел. Под глазами чёрные ямы. Руки тряслись, когда он снимал куртку.
— Ты не против, если я пройду?
— Проходи.
Он снял обувь, аккуратно поставил ботинки у порога. Раньше он бросал их как попало, и я вечно спотыкалась об них по ночам.
Прошёл в кладовку. Я осталась в прихожей. Слышала, как он гремит там, что-то передвигает.
— Я нашёл, — сказал он, выходя с ящиком для инструментов. — Ещё там были мои старые диски. Можно?
— Забирай.
— И куртка зимняя в шкафу. Можно?
— Забирай.
Он стоял посреди комнаты с ящиком в руках и смотрел на меня. Потом опустил ящик на пол.
— Вера… я хочу сказать тебе…
— Не надо.
— Нет, надо. Я всё понял. Я всё проебал. И квартиру, и тебя, и себя. Я живу с мамой в одной комнате. Сплю на раскладушке. Она каждый день напоминает мне, что я неудачник.
— Мне это зачем?
— Может, тебе станет легче.
— Мне не станет легче от того, что тебе плохо.
Он вздохнул. Потёр лицо ладонью.
— Я скучаю по нашему дому.
— Это не наш дом. Это мой дом.
— Да. Знаю. Но мне всё равно.
— Денис, ты уходил к маме сам. Никто тебя не выгонял.
— Ты выставила нас. Помнишь?
— Я выставила твою мать, потому что она вызвала полицию и пыталась меня выселить из собственной квартиры. А ты мог остаться. Но ушёл с ней.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то тоскливое, совсем детское.
— Ты бы позволила мне остаться?
Я задумалась.
— Не знаю. Но ты даже не попытался спросить.
Он кивнул. Медленно, тяжело. Потом взял ящик с инструментами, куртку и пошёл к выходу.
У двери остановился.
— Мама сломала сервиз.
— Что?
— Бабушкин сервиз. Она, когда уходила, всё-таки схватила одну тарелку. Спрятала в сумку. А дома уронила. Разбила. Сказала, что так ей и надо.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Мамин сервиз. Последняя память.
— Целую? — спросила я.
— Нет. Вдребезги.
Я ничего не сказала. Просто отвернулась к окну.
— Прости, — прошептал он.
— Уходи, Денис.
— Вера…
— Уходи.
Дверь закрылась. Я стояла и смотрела, как за окном падает снег. Первый в этом году. Крупные белые хлопья ложились на ветки деревьев, на машины, на детскую площадку.
Мамин сервиз разбит. Тамара Ивановна всё-таки унесла его кусок. Унесла и уничтожила.
Я подошла к серванту. Открыла дверцу. На полке стояли чашки, блюдца, сахарница. Всё целое, кроме одной тарелки. Той самой, с самой красивой незабудкой.
Я взяла мамину чашку, налила в неё чай, села на пол и заплакала.
Первый раз за всё это время. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли и капали на дно чашки, смешиваясь с чаем.
Часть 7. Пансионат
В следующий выходной я поехала с Аней в пансионат для пожилых людей. Это было километров двадцать от города, в посёлке с красивым названием Сосновка. Двухэтажное здание из светлого кирпича, с белыми наличниками на окнах и старенькой деревянной беседкой во дворе.
— Не бойся, тут не казённый дом престарелых, — сказала Аня, паркуя машину. — Частный пансионат. Содержат его хорошие люди. Но персонала не хватает.
Внутри пахло пирогами и старой мебелью. Чисто, но бедновато. На стенах — выцветшие обои в цветочек, на полу — скрипучий паркет.
— Здравствуйте! — к нам вышла невысокая полная женщина в синем фартуке. — Вы, наверное, Вера? Аня рассказывала. Проходите, проходите. Я Татьяна Николаевна, старшая тут.
Она провела меня по комнатам. Всё было скромно, но ухожено. Пожилые люди сидели в общей гостиной, смотрели телевизор, играли в лото. Кто-то читал, кто-то просто дремал в кресле.
— У нас сейчас двадцать три постояльца, — рассказывала Татьяна Николаевна. — В основном одинокие. Есть те, от кого родные отказались. Есть те, кто сам ушёл, чтобы не быть обузой.
— А чем я могу помочь?
— Да всем понемногу. Медикаменты проверить, давление, уколы. Некоторым нужно просто внимание. Посидеть, поговорить, выслушать.
Я кивнула.
В тот день я познакомилась с несколькими бабушками. Одна из них, Мария Васильевна, восемьдесят четыре года, бывшая учительница, попросила меня посмотреть её ногу. У неё был диабет, рана на ступне плохо заживала.
— Доктор, милая, вы уж не ругайте меня, — говорила она, стягивая носок. — Я знаю, что надо следить. Но так хочется сладкого. Хоть раз в день.
— Не ругаю, — ответила я. — Но заживает плохо. Надо обрабатывать.
Я присела на корточки, осмотрела ногу. Потом сделала перевязку. Мария Васильевна смотрела на меня сверху вниз и улыбалась.
— Вы добрая. У вас руки тёплые.
— Спасибо.
— Правду говорю. Сразу видно, что человек с душой. Не то что эта, из городской поликлиники, что приезжала. Всё бегом, всё по бумажке. А вы не такая.
Я усмехнулась. Если бы она знала, что я и есть из городской поликлиники.
Но вслух ничего не сказала.
Вечером, когда я собиралась домой, ко мне подошла Аня.
— Ну как тебе?
— Нормально. Тяжеловато, но…
— Но?
— Не знаю. Как будто мне это нужно.
Она улыбнулась.
— Я знала, что тебе понравится.
— Понравится — громкое слово. Но я приду ещё.
— Вот и отлично.
Я вышла на крыльцо. Снег скрипел под ногами. Ветер был холодный, но не злой. Где-то в глубине двора скрипнула старая качель.
Часть 8. Продолжение следует
Прошло два месяца.
Я жила одна. Работала. Ездила по выходным в Сосновку. Там меня уже знали все. Бабушки называли «наша Верочка», дед Семён, бывший военный, всегда вытягивался по стойке смирно, когда я входила в комнату. Смешной.
Денис иногда звонил. Я не брала трубку. Он оставлял сообщения. Сначала длинные, с извинениями. Потом короткие: «Перезвони», «Мне надо поговорить». Потом перестал.
Тамара Ивановна пропала с горизонта. Говорят, уехала в санаторий по своей инвалидности. А может, просто затаилась.
А я всё чаще думала о маме.
Вспоминала, как она сидела на кухне, подперев щёку рукой, и смотрела в окно. Как говорила: «Вера, не живи ради других. Живи ради себя, тогда и другим с тобой будет хорошо». Я тогда не понимала. Мне казалось, что жить ради других — это правильно. Что я должна быть удобной, терпеливой, всепрощающей.
А теперь понимала.
Мама была права.
Однажды вечером, когда я разбирала старые коробки в кладовке, нашла мамин дневник. Небольшая тетрадь в клеточку, с пожелтевшими страницами. Мама вела его ещё до моего рождения. Я открыла наугад.
*«Сегодня сказала Серёже, что жду ребёнка. Он долго молчал. Потом сказал: “Значит, надо строиться”. И пошёл на работу. Ни цветов, ни слов. Но вечером принёс мне яблоко. Большое, красное. Сказал: “Держи, мать.
