Сергей поставил чемодан у стены. Не в коридоре, а сразу в маленькой комнате. Как будто так и надо. Людмила Павловна прошла за ним, огляделась и сказала:
— Ой, тут даже уютнее, чем я помнила. Наташ, а постельное бельё в шкафу?
Я стояла в дверях. В голове было пусто и шумно одновременно. Я смотрела на два пакета, сушилку, дорожную сумку. На мужа, который делал вид, что очень занят молнией на чемодане.
— Сергей, — позвала я.
Он выпрямился.
— Наташ, давай потом.
— Нет, давай сейчас. Ты знал, что она приедет до конца февраля?
Он молчал. Свекровь ответила вместо него:
— Наташенька, ну что ты как на допросе? Я же не навсегда. Поживу, помогу вам. За продуктами схожу, приготовлю. Вам же легче будет.
— Людмила Павловна, я работаю из дома. Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы меня предупреждали.
Она поджала губы.
— Серёжа, поставь сумку на стул. И тапочки мои найди, я же просила.
Сергей пошёл в коридор. Я осталась стоять. В квартире стало тесно. Не из-за вещей. Из-за воздуха.
Чай на кухне
Я ушла на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки. Потом подумала и достала третью. Руки делали привычное, а внутри всё кипело.
Сергей зашёл следом. Прикрыл дверь.
— Ну извини. Я не знал, как сказать.
— Как сказать? Серёж, она приехала с чемоданами. На четыре месяца. Ты мне сказал «несколько дней».
— Она говорила, что хочет остаться на зиму. Я думал, ты поймёшь.
— Я пойму? А спросить меня?
Он вздохнул. Достал из шкафа печенье. Открыл, хотя никто не просил.
— У Инны Владик занимается с репетитором. Гостевая комната занята. Маме негде жить.
— А у нас, значит, есть где?
— Ну у нас маленькая комната пустует.
— Она не пустует. Там мои вещи. Там мой стол. Я оттуда работаю, когда Серёжа… когда ты телевизор смотришь.
Он поморщился.
— Наташ, это моя мама.
— А это моя квартира.
— Наша.
— Куплена до тебя. И ты это знаешь.
Сергей поставил печенье на стол. Резко так. Пакет шуршнул.
— Вот ты сейчас это зачем вспомнила?
— Затем, что меня ставят перед фактом в моём же доме.
— В нашем доме, — поправил он.
Я не стала спорить. Чайник щёлкнул. Пар пошёл вверх. Я налила кипяток. Себе и ему. Свекрови не налила. Пусть сама.
Из маленькой комнаты раздался голос:
— Серёж, а полотенце где? Я не найду.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него.
— Иди, — сказала я. — Твоя мама зовёт.
Он ушёл. Чай остыл. Я так и не сделала ни глотка.
«Тут всё не по-людски»
На следующий день Людмила Павловна начала обживаться. К обеду она переставила чашки в шкафу. Сказала, что так удобнее. Потом переложила мои специи в нижний ящик. Потом спросила, почему у нас сковородки не там, где надо.
Я молчала. Работала. Вернее, пыталась. Она ходила мимо, заглядывала в экран, спрашивала, не устала ли я. Принесла мне чай. Не спросила, люблю ли я с сахаром. Поставила передо мной кружку и стояла. Ждала, наверное, спасибо.
Вечером пришла Инна. С Владиком. Без звонка. Просто открыла дверь своим ключом. У неё, оказывается, был ключ. Я про это не знала.
— О, Наташ, ты дома? — удивилась она. — Мы на минутку. Мам, я тебе пирог привезла.
Владик побежал в маленькую комнату. Прямо в мои коробки. Я услышала, как что-то упало. Пошла туда. На полу лежали мои бумаги. Старые договоры, какие-то распечатки, фотографии. Владик сидел на корточках и тянул за уголок папку.
— Ой, — сказала Инна. — Он нечаянно.
Я забрала папку. Села на пол. Начала собирать листы. Людмила Павловна стояла в дверях.
— Ну что ты, Наташ. Ребёнок же. Не ругайся.
— Я не ругаюсь. Я собираю.
— Может, ты эти коробки на балкон уберёшь? А то тут тесно.
Я подняла голову.
— На балкон?
— Ну да. Там место есть. А Владику нужно, где играть.
— Владик живёт в другом доме.
Повисла пауза. Инна отвела глаза. Людмила Павловна вздохнула.
— Вот ты всегда так. Всё поперёк.
Я встала. Положила папку на стол. Пошла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. В телефоне было три пропущенных от папы. Я перезвонила.
Отец
— Дочка, ты чего не берёшь? Я уж думал, случилось что.
— Пап, всё нормально. Просто день дурацкий.
— Ну рассказывай.
Я рассказала. Про чемоданы. Про «до конца февраля». Про чашки и специи. Про то, что Сергей знал и молчал. Папа слушал. Не перебивал. Только сопел в трубку.
— Знаешь, — сказал он, — я тебе одну реальную историю из жизни расскажу. У нас на работе мужик был, Костя. Пошёл как-то в лес. За грибами. А там встреча с медведем. Он потом рассказывал: стоит, ноги ватные. Думал, всё. Выживание в лесу — это не по телевизору. Но у него собака была, лайка. Она на медведя кинулась. Лаяла, крутила. Он пока отходил, она его и вытащила. Вот где преданность животных. Костя потом неделю заикался. А собака — ничего, только лапу повредила.
Я молчала. В трубке шуршало.
— Пап, ты к чему это?
— Ни к чему. Просто ты мне про свекровь, а я тебе про Костю. Жизнь длинная. Ты там не кисни. Если совсем край — приезжай. Место есть.
— Я не хочу уезжать. Это моя квартира.
— Ну тогда не давай себя выживать. Только без криков. Криком тут не поможешь.
Я попрощалась. Положила телефон. За окном уже стемнело. В коридоре хлопнула дверь. Инна с Владиком ушли. Даже не попрощались.
«К любимой дочери идите»
Утром я вышла на кухню. Там уже вовсю кипела жизнь. Людмила Павловна мыла посуду. Мою чашку. Моей губкой. Она обернулась.
— Наташ, я тут решила: твои зимние вещи в коридоре стоят. Я их в пакет сложила. Инна заедет, заберёт. Ей пальто нужно, а тебе оно всё равно мало.
Я посмотрела в коридор. Там стоял пакет. Мой пуховик. Мои сапоги. Моя шапка. Я не разрешала. Я вообще не знала.
— Людмила Павловна, вы серьёзно?
— А что такого? Ты же не носишь.
— Я ношу. Зимой.
— Ну купишь новое. Серёжа работает.
В этот момент из спальни вышел Сергей. С телефоном. Сонный. Ничего не понял.
— Что тут у вас?
Я показала на пакет.
— Твоя мама решила отдать мои вещи Инне.
Он посмотрел на мать.
— Мам, ну зачем?
— А что? — Людмила Павловна вытерла руки полотенцем. — Я же как лучше. У Инны денег нет. А у вас всё есть.
Я стояла. Смотрела на них. На мужа, который опять молчал. На свекровь, которая чувствовала себя хозяйкой. На пакет с моими вещами.
И тут меня прорвало.
— Знаете что? К любимой дочери идите. В дом, который вы ей подарили.
Людмила Павловна замерла.
— Что ты сказала?
— К любимой дочери идите, в дом, который вы ей подарили! — повторила я. — Там три комнаты. Там гостевая. Там Владик. Вот туда и езжайте. А у меня не гостиница.
Сергей шагнул ко мне.
— Наташа, немедленно извинись.
— Нет.
— Это моя мать.
— А это мой дом. И я устала быть удобной.
Людмила Павловна заплакала. Не громко. Просто слёзы пошли. Она взяла полотенце и вышла из кухни. Сергей посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Потом пошёл за ней.
Я осталась одна. На кухне. Чайник остыл. В пакете лежал мой пуховик. В маленькой комнате — чужие вещи. В спальне — муж, который собирает то ли мамины вещи, то ли мои.
Я села на табуретку. Руки трясутся. Пишу это, а в горле ком. Не знаю, чем закончится. Но обратно, как было, уже не будет. Напишу позже.
Утро после
Я сидела на кухне, пока в коридоре шуршали пакеты. Сергей вынес чемодан. Потом вернулся за сумкой. Потом за сушилкой. Людмила Павловна стояла у двери в пальто. Одну перчатку она никак не могла найти.
— Серёж, посмотри под тумбой, — говорила она. — Я точно сюда клала.
Он наклонился. Достал перчатку. Пыль вытер о штаны.
Я не встала. Не помогала. Не извинялась.
Людмила Павловна посмотрела на меня.
— Наташа, я ведь тебе ничего плохого не сделала.
— Я знаю.
— Тогда почему ты так?
— Потому что вы приехали с чемоданами. И сказали про февраль. А мне даже не позвонили.
— Сын сказал, что ты не против.
Я посмотрела на Сергея. Он завязывал шнурок на ботинке. Слишком старательно. Как будто там узел на всю жизнь.
— Он мне сказал «несколько дней».
Людмила Павловна поджала губы.
— Ну я же не навсегда.
— Вы сказали до конца февраля. Может, ещё на месяц. Это не несколько дней.
— Я бы помогала. Готовила. С внуком сидела бы.
— У нас нет внука. И готовить я умею.
Она замолчала. Сергей выпрямился.
— Хватит. Я отвезу маму к Инне.
— Отвези.
Он взял чемодан. Людмила Павловна пошла за ним. В дверях обернулась.
— Тапочки мои оставь. Я за ними пришлю.
Дверь закрылась. Не хлопнула. Просто щёлкнула. Я осталась в тишине. В коридоре стояла складная сушилка. Возле стены — пакет с моим пуховиком.
Я взяла пакет. Развязала. Достала пуховик. Повесила в шкаф. Сапоги поставила на полку. Шапку засунула в рукав. Потом села на пол в коридоре. Просто сидела. Минуту. Две. Пять.
Телефон завибрировал. Инна.
Я не взяла.
Она написала: «Ты что, маму выгнала? Она вся в слезах. Сергей привёз. Ты нормальная?»
Я набрала: «Она приехала с чемоданами на четыре месяца. Меня не спросили».
Инна: «Это дом Сергея. Он имеет право».
Я: «Нет. Это моя квартира. Куплена до него».
Инна: «Ну ты и стерва».
Я не ответила. Положила телефон экраном вниз. Пошла в маленькую комнату. Там стоял свежезастеленный диван. Подушка взбита. Одеяло ровно. На столе — мои коробки. На полу — след от чемодана. Я открыла окно. Холодный воздух пошёл в комнату. Я стояла и дышала.
Вечер
Сергей вернулся в семь. Я слышала, как он открыл дверь. Как снял ботинки. Как прошёл на кухню. Я была в спальне. Делала вид, что читаю. Он заглянул.
— Есть что поесть?
— В холодильнике суп.
Он ушёл. Я слышала, как хлопнула дверца. Как зашумела микроволновка. Потом он ел. Долго. Молча.
Я вышла. Села напротив. Он смотрел в тарелку.
— Инна устроила истерику, — сказал он.
— Я не удивлена.
— Владик плакал. Мама пьёт валерьянку.
— Мне жаль Владика.
— А маму?
— Мне жаль, что так вышло. Но я не жалею, что сказала.
Он отодвинул тарелку. Не доел.
— Ты могла сказать мне. Не при ней.
— Я говорила. Ты не слышал.
— Ты могла нормально объяснить.
— Я объясняла. Ты сказал «потом». Ты всегда говоришь «потом».
Он встал. Налил воды. Выпил залпом.
— Что теперь?
— Не знаю. Пусть она живёт у Инны.
— Инна не хочет.
— А я, значит, должна.
— Ты моя жена.
— И что? Это значит, что я обязана терпеть?
— Никто не говорил про терпеть.
— А что это было? Ты привёз её. Молча. Заранее перестелил диван. Убрал мои вещи. Ты всё решил без меня.
Он сел обратно. Поставил стакан. Тихо так.
— Я сниму маме квартиру.
Я молчала.
— Слышишь? Сниму. Не здесь. Отдельно.
— Снимай.
— Ты не против?
— Нет. Только не в моей квартире.
Он кивнул. Встал. Пошёл в ванную. Я слышала, как шумит вода. Потом он лёг на диван в маленькой комнате. Не в спальню. Я не пошла за ним.
Ночью я не спала. Слушала, как он ворочается. Как скрипит диван. Как на кухне капает кран. Утром он ушёл рано. Даже кофе не сварил. Только дверь щёлкнула.
Следующее утро
Я пила чай. Холодный. Смотрела в телефон. Сообщение от Людмилы Павловны.
«Наташа, я забыла тапочки и сушилку. Серёжа заедет».
Я ответила: «Хорошо».
Потом добавила: «И пуховик мой верните».
Она написала: «Я не брала».
Я: «Он в пакете был. Инна должна была забрать».
Она: «А, это. Я думала, ты отдаёшь».
Я: «Я не отдавала».
Она: «Хорошо».
Через минуту ещё сообщение: «Ты зря так. Я же не враг».
Я не ответила. Поставила чашку. Пошла в маленькую комнату. Открыла шкаф. Там лежали мои бумаги. Коробки. Зимние вещи. Я достала одну коробку. Поставила на стол. Села. В комнате пахло чужим одеколоном. Или мне казалось. Нет, не казалось. Пахло.
В дверь позвонили. Я вздрогнула. Пошла открывать. На пороге стоял Сергей. С сушилкой. С пакетом. В пакете — тапочки.
— Забыла, — сказал он.
— Знаю.
Он прошёл в коридор. Поставил сушилку. Пакет с тапочками — у двери.
— Мама сказала, что пуховик не брала.
— Я знаю. Я уже забрала.
Он посмотрел на меня. Устало.
— Наташ, я сниму ей квартиру. В декабре.
— Хорошо.
— Она пока у Инны.
— Хорошо.
— Ты можешь не говорить «хорошо»? Как робот.
— А что ты хочешь услышать?
Он не ответил. Пошёл на кухню. Налил себе чай. Стоял у окна. Спиной ко мне. Я осталась в коридоре. Возле сушилки. Возле тапочек. Возле своей квартиры.
Телефон снова завибрировал. Инна. Я сбросила. Написала: «Позже».
Она ответила: «Мама плачет».
Я написала: «Пусть плачет у тебя. В доме, который ей подарили».
Отправила. И выключила телефон. Совсем. На весь день. Потому что сил не было. Ни слушать. Ни объяснять. Ни оправдываться. Я села на табуретку. Сергей всё ещё стоял у окна. Чай остыл. В маленькой комнате — пусто. В спальне — моя кровать. В коридоре — чужие тапочки. Я смотрела на них и думала: пусть забирает. Всё пусть забирает. Кроме квартиры. И меня.
