Сирены
Сирену я услышал раньше, чем они. Или просто знал, что она будет. Мать с Оксаной смотрели на дверь. Наталья так и сидела на полу. У неё пальцы побелели на животе.
Я не стал ждать. Открыл входную дверь, вышел на площадку. Двое полицейских поднимались по лестнице. Один — молодой, второй — мужик лет пятидесяти, с усами и красными глазами, будто только с дежурства. Он посмотрел на меня.
— Андрей? — спросил он.
— Я.
— Где жена?
— В спальне. Там ещё двое. Моя мать и сестра.
— Оружие есть?
— Кувалда. Может, что-то ещё. Не знаю.
Он кивнул напарнику. Тот остался у двери. Григорий — потом узнал имя — пошёл со мной. В коридоре пахло чем-то горелым. Кажется, на кухне с вечера осталась кастрюля. Но я не помню, что там было. Какая разница.
В спальне всё замерло. Оксана поставила кувалду у стены, будто она там всегда стояла. Мать уже не держала Наталью за волосы. Она стояла возле кровати, поправляла кофту. На лице — ничего. Как будто она не орала пять минут назад.
— Андрюша, — сказала она. — Слава богу, ты вернулся. Мы тут… мы приехали проведать Наташу. А она… она себя плохо ведёт. Наговорила тебе? Ты же знаешь, она беременная, у неё нервы.
Я ничего не сказал. Просто подошёл к Наталье и сел рядом на пол.
— Ты можешь встать? — спросил я.
Она посмотрела на меня. Губы дрожали. Кивнула. Я взял её за руку. Ладонь холодная. Она вцепилась в меня, как будто я мог исчезнуть.
Григорий оглядел комнату. Кувалда. Сейф с вмятинами. Высыпанные украшения. Разорванная сорочка на плече Натальи.
— Так, — сказал он. — Гражданка, ваши документы.
— Какие документы? — Мать всплеснула руками. — Я мать! Я тут живу почти. Это мой сын. Я имею право.
— Документы, — повторил Григорий.
Оксана шагнула к двери. Молодой полицейский загородил проход. Она остановилась.
— Это недоразумение, — быстро сказала Оксана. — Мы думали, что Андрей разрешил. Он сам просил маму присмотреть за домом. А Наталья… она не в себе. Ей кажется.
— Замолчи, — сказал я. Впервые за всю ночь голос сорвался. — Просто замолчи.
Мать посмотрела на меня так, как смотрела в детстве, когда я получал двойку. Только теперь я был не ребёнок. И она это увидела.
— Андрей, — тихо сказала она. — Ты пожалеешь. Ты не понимаешь, что делаешь. Это семья.
— Семья? — я показал на Наталью. — Это моя семья. И ребёнок. А вы вломились ночью.
Григорий попросил показать запись. Я отдал телефон. Он включил видео. На экране мать шипела: «Плачь громче». Кувалда опускалась на сейф. Наталья на полу. Звук был плохой, но всё слышно. Оксана побледнела. Мать открыла рот, но ничего не сказала.
Когда видео закончилось, Григорий вернул мне телефон.
— Понятно, — сказал он. — Пишем заявление. Обе проедут с нами.
— Я никуда не поеду! — Мать шагнула вперёд. — Я вызываю адвоката. У меня давление. Мне плохо.
— Скорую вызовем, — сказал Григорий. — Только сначала заявление.
Наталья вдруг всхлипнула. Тихо. Я обнял её. Она уткнулась мне в плечо и заплакала. Не громко, а как-то беззвучно, на выдохе. Я гладил её по спине. Через разорванную ткань чувствовал, какая она холодная.
Приехала скорая. Молодая женщина-фельдшер зашла в спальню, посмотрела на Наталью, на её плечо, на живот.
— Боль есть? — спросила она.
— Немного, — сказала Наталья. — Внизу живота. Тянет.
Фельдшер нахмурилась.
— Мы её забираем. Вы с ней?
— Да, — сказал я.
Мать услышала это и снова заговорила. Уже другим голосом. Мягким, как будто мы сидели за праздничным столом.
— Андрюша, ну ты же понимаешь. Я не хотела. Мы просто… погорячились. Ты же знаешь, как Оксана умеет довести. Она меня уговорила. Скажи им, что это семейное. Мы сами разберёмся.
— Нет, — сказал я.
— Я тебя родила.
— Я это слышал много раз. Сегодня — не считается.
Оксана фыркнула. Григорий посмотрел на неё, и она замолчала.
Наташу увезли. Я хотел ехать с ней, но Григорий попросил остаться на десять минут — дать показания. Я согласился. Пока фельдшеры помогали Наталье, я стоял в коридоре. Мимо провели мать. Она не смотрела на меня. Оксана шла за ней и шептала что-то про «квартиру», «документы», «завтра». Молодой полицейский сказал им не разговаривать.
На кухне
Потом Григорий позвал меня на кухню. Там на столе стояла кружка с остывшим чаем. Наталья пила его вечером. Рядом — тарелка с печеньем. Половина печенья была съедена. Я смотрел на эту тарелку и не мог понять, почему она меня так добивает. Просто тарелка. Просто печенье. А в горле ком.
Григорий сел напротив. Достал блокнот.
— Давай по порядку. Во сколько приехал? Что видел? Кто что делал?
Я рассказал. Он записывал. Потом отложил ручку.
— Слушай, Андрей. — Он посмотрел на дверь, будто проверял, что никто не слышит. — Я тебе не психолог. Но у меня у самого брат в тайге живёт. И с ним была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Встреча с медведем. Он потом месяц в больнице лежал. Рассказывал про выживание в лесу. Без спичек, без еды. А спасла его собака. Дворняга. Он её отогнал, а она вернулась. Вот такая преданность животных. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я. Хотя не понимал, к чему он.
— Я к тому, что зверь — он зверь. А тут люди. Родные. Это хуже. Но ты сделал правильно, что не полез в драку. Иначе бы всё перевернули.
Я кивнул. В коридоре хлопнула дверь. Уехали. Я дописал заявление, подписал. Григорий дал мне номер. Сказал, что завтра будет следователь, но, скорее всего, заберут их на сутки. Потом спросил:
— Тебе есть куда поехать?
— В больницу. К жене.
— Поезжай. Только домой пока не возвращайся один. Понял?
Я не ответил. Взял ключи, куртку. На пороге обернулся. В спальне всё ещё горел свет. Я видел сейф с вмятинами, разбросанные футляры, кувалду на полу. И почему-то подумал: а ведь завтра утром Наталья должна была идти на УЗИ. Я хотел вернуться из командировки и пойти с ней. Вместо этого еду в больницу.
На улице было холодно. Сел в такси, назвал адрес. Телефон завибрировал. Мама. Сбросил. Ещё раз. Сбросил. Потом сообщение от Оксаны: «Ты разрушаешь семью. Она тебя использует». Я выключил звук.
В больнице
В больнице меня долго не пускали. Потом всё-таки провели. Наталья лежала на кровати, бледная, с капельницей. Увидела меня и заплакала. Я сел рядом, взял за руку.
— Всё, — сказал я. — Я здесь.
Она сжала мою ладонь. И тихо спросила:
— А они?
— Их увезли.
— Насовсем?
Я не стал врать. Сказал:
— Не знаю. Но я больше никого к тебе не подпущу.
За окном начинало светать. Где-то в коридоре гремели тележки, кто-то ругался с медсестрой. Наталья закрыла глаза. Я смотрел на её живот и думал только об одном: лишь бы всё обошлось. Всё остальное потом. Потом.
Утро в больнице
Я проснулся от того, что кто-то хлопнул дверью. Открыл глаза — всё та же палата, тот же свет из коридора, та же капельница. Наталья спала. Лицо бледное, но дышала ровно. Я посмотрел на телефон. Восемь утра. Шесть пропущенных от матери. Два от Оксаны. Одно сообщение от какого-то незнакомого номера: «Ты пожалеешь, что связался с полицией».
Я встал, вышел в коридор. В конце сидела медсестра, что-то писала. Я подошёл.
— Извините, жена в шестой палате. Наталья. Как она?
Медсестра подняла глаза. Усталые. Наверное, ночная смена.
— Врач сейчас подойдёт. Вы муж?
— Да.
— Подождите здесь.
Я сел на стул у стены. Рядом стоял автомат с кофе. Я не стал брать. Просто смотрел на двери. Через десять минут вышел врач — молодой парень, лет тридцати, в очках. Посмотрел на меня.
— Андрей? Муж Натальи?
— Да.
— Угроза была серьёзная. Но сейчас стабильно. Кровотечения нет. Тонус повышен, но мы сняли. Ей нужен покой. Полный. Никаких стрессов. Понимаете?
— Понимаю.
— Она говорила, что было нападение. Это правда?
— Правда.
Врач помолчал. Потом сказал:
— Ей нельзя сейчас волноваться. Если будут ещё такие… ситуации, она может потерять ребёнка. Вы меня поняли?
— Понял.
Он ушёл. Я вернулся в палату. Наталья уже не спала. Смотрела в потолок.
— Ты здесь, — сказала она.
— Здесь.
Я сел рядом. Взял её за руку. Она не ответила на пожатие, просто лежала.
— Врач сказал, всё хорошо, — сказал я. — Только покой.
— Я знаю. Он приходил.
Пауза.
— Андрей.
— Что?
— Она приходила раньше. За день до этого. Мама твоя.
Я замер. Наталья смотрела в потолок.
— Что значит раньше?
— Приходила. Днём. Я не сказала тебе. Думала, само рассосётся.
— Что она хотела?
Наталья наконец повернула голову. Глаза красные.
— Денег. Говорила, что ты должен ей за квартиру. Что ты обещал. Я сказала, что не знаю ни про какую квартиру. Она начала кричать. Потом ушла. А ночью вернулась с Оксаной.
Я сидел и не знал, что сказать. Внутри всё сжалось.
— Почему ты не позвонила?
— Ты был в Токио. Я не хотела… не хотела тебя дёргать. Думала, разберусь.
Я закрыл глаза. Разберётся. Она беременная, одна, ночью. А я в самолёте.
— Больше никогда, — сказал я. — Слышишь? Никогда не решай такое одна.
Она кивнула. По щеке потекла слеза. Я вытер её большим пальцем.
Домой
К обеду приехала тёща. Валентина Петровна. Я позвонил ей ночью, она взяла билет на первый поезд. Вошла в палату, посмотрела на Наталью, потом на меня. Ничего не сказала. Просто села рядом с дочерью и взяла её за руку.
Я вышел. Нужно было домой. За вещами, за документами. И вызвать кого-нибудь, чтобы вставили замок. Пока ехал в такси, позвонил Григорий. Спросил, как дела. Я сказал, что нормально. Он сказал, что мать и Оксану отпустили под подписку. Суд будет позже. Я промолчал.
— Ты только не лезь к ним, — сказал Григорий. — Пусть адвокат работает.
— У меня нет адвоката.
— Найдём. Я скину номер.
Дом встретил меня тишиной. Я открыл дверь и остановился. В коридоре всё ещё висел запах чужих духов. Маминых. Я прошёл в спальню. Сейф стоял открытый. Внутри пусто. На полу валялись бумаги, какие-то старые квитанции. Я собрал их. Среди них нашёл конверт. Без подписи. Внутри — фотография. Я и Наталья на свадьбе. Мать, Оксана, я. Все вместе. И на обороте — почерк матери: «Ты сам виноват. Я предупреждала».
Я скомкал фотографию. Хотел выбросить. Но не смог. Положил в карман.
Позвонил мастеру. Тот приехал через час. Поменял замок. Я дал ему двойную оплату, чтобы не задавал вопросов. Он не задавал.
Потом сел на кухне. Тот же стол. Та же кружка. Я налил себе воды. Выпил. В голове было пусто. Я думал только о Наталье. О том, как она лежала на полу. О том, что я мог не успеть.
Телефон снова зазвонил. Мать. Я сбросил. Она перезвонила. Я выключил звук.
Через минуту пришло сообщение: «Андрей, давай поговорим. Я твоя мать. Ты не можешь так со мной. Я всё объясню».
Я не ответил.
Потом позвонила Оксана. Я сбросил. Она написала: «Ты разрушаешь нашу семью. Из-за этой…»
Я не стал читать дальше. Удалил.
Разговор с Валентиной
Вечером я вернулся в больницу. Валентина Петровна сидела в коридоре. Увидела меня, встала.
— Поговорим?
Мы отошли к окну. Она сложила руки на груди.
— Я знала, что так будет, — сказала она. — Ещё когда вы только поженились. Я говорила Наташе: эта семья тебя съест. Она не слушала. Любила тебя.
— Я не они, — сказал я.
— Я знаю. Но ты их сын. И сестра. Ты не сможешь просто взять и вычеркнуть.
— Смогу.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Не говори так. Потом пожалеешь. Они твоя кровь.
— Кровь не оправдание. Она могла убить моего ребёнка.
Валентина Петровна отвернулась. Вытерла глаза.
— Наташа не должна это видеть. Суд, скандалы. Ей нельзя.
— Я знаю. Поэтому я всё решу сам. Она не будет ничего видеть.
— Как ты это сделаешь?
Я не ответил. Потому что не знал.
Ночью
Наталья спала. Я сидел рядом. Смотрел на её живот. Под кожей — маленькая жизнь. Я не знал, кто там. Мальчик или девочка. Я не хотел знать заранее. Хотел, чтобы было как в кино. Сюрприз.
Телефон завибрировал. Смс от Григория: «Завтра в 10 к следователю. Возьми все документы на сейф и видео».
Я набрал ответ: «Хорошо».
Потом открыл галерею. Видео с той ночью всё ещё было там. Я не удалил. Нажал «воспроизвести». Звук был тихим, но я слышал мамин голос: «Плачь громче». И Наталью. Она не кричала. Просто дышала тяжело. Я выключил.
Положил телефон. Закрыл глаза. И почему-то вспомнил про собаку из рассказа Григория. Дворняга, которая вернулась. Преданность животных. А тут — мать. И сестра. И кувалда.
Я не знал, что будет дальше. Знал только, что завтра пойду к следователю. А потом вернусь сюда. И буду сидеть рядом. Пока Наталья не сможет встать. Пока всё не закончится.
Утром мне позвонил незнакомый номер. Я ответил.
— Андрей? Это адвокат. Меня зовут Игорь. Григорий дал ваш номер. Нам нужно встретиться до следователя.
— Когда?
— Через час. В кафе на Ленина.
Я посмотрел на Наталью. Она спала. Валентина Петровна сидела в углу с книгой. Я кивнул ей на дверь. Она поняла.
— Идите, — сказала она. — Я побуду.
Я вышел. На улице шёл дождь. Я поднял воротник и пошёл к машине. В голове было только одно: я не позволю им разрушить то, что мы строим. Даже если придётся разрушить их.
Но сначала — адвокат. Потом — следователь. Потом — суд. А потом — дом. Где нас ждут новые замки и старые фотографии. И, может быть, новая жизнь.
