Что знал дядя Андрей
Андрей закурил, прислонившись спиной к стене мастерской. Руки у него слегка подрагивали — то ли от холода, то ли от чего-то ещё.
«Я не хотел тебе говорить. Не сейчас, не в такой день. Но раз ты сам увидел…»
«Что ты видел?»
«Не видел. Слышал. Уже не первый раз».
Он затянулся, выпустил дым в сторону.
«Полгода назад я приехал к Коле по делу — нужны были запчасти для трактора. Приехал поздно, часа в одиннадцать вечера. Тётя Таня была у сестры в Чернигове, ты с Мариной ещё не жили вместе. Я зашёл со стороны двора, хотел постучать в окно его комнаты. И услышал голоса. Мужской — Коли. И женский. Не Танин».
Я молчал.
«Я стоял минут десять. Думал — может, телевизор. Но Коля не смотрит телевизор после десяти, ты знаешь».
Знал. Отец ложился рано и вставал в пять.
«А потом женщина засмеялась. Тихо. Приглушённо. И я ушёл».
«И молчал полгода?»
Андрей бросил окурок и раздавил его подошвой.
«А что бы ты сделал? Пошёл бы к нему и спросил? Коля бы меня выгнал. А может, и тебя заодно».
Он посмотрел мне в глаза.
«Ты думаешь, это Марина?»
Я не ответил. Но он, видимо, прочитал всё по моему лицу.
«Данило, послушай. Я не знаю, кто это был сегодня. Но та женщина полгода назад — я не видел её, но слышал, как она ходила. Шаги были… не такие. Тяжелее. Марина ходит легко, ты и сам знаешь. Эта ступала иначе. Как человек, который привык к тяжёлой обуви».
За воротами машины уже почти не было. Последний гость — толстый кум Сергий из соседнего села — уезжал на старом «Ланосе», и выхлопная труба ревела на всю улицу.
«Кто бы это ни был, — Андрей положил руку мне на плечо, — не делай глупостей сегодня. Ложись спать. Утро вечера мудренее».
Он ушёл к своей машине. Я стоял у мастерской и смотрел, как он выезжает со двора, пока красные габариты не скрылись за поворотом.
Первые трещины
Вернулся в дом. На кухне пахло борщом — мама уже разогревала обед для тех, кто остался убирать. Марина мыла тарелки у раковины, закатав рукава. На запястье блестели новые часы — серебряные, с тонким ремешком. Свадебный подарок от кума.
Она обернулась.
«Ты где был?»
«Помогал Андрею загрузить столы».
«Вижу, что не помогал. У тебя лицо такое…»
«Какое?»
Она не ответила. Вытерла руки полотенцем, отставила чистую тарелку на сушилку.
«Данило, если что-то случилось, ты можешь мне сказать».
«Ничего не случилось».
Я видел, как она сжала губы. Так она делала всегда, когда хотела сказать что-то ещё, но не решалась. Потом повесила полотенце на крючок и вышла из кухни.
Отец сидел в гостиной в своём кресле, листал каталог запчастей. Очки съехали на кончик носа. Он поднял глаза.
«Андрей уехал?»
«Да».
«Что он тебе говорил?»
«Ничего. Про столы».
Отец кивнул и вернулся к каталогу. Но я заметил, как он задержал взгляд на мне на секунду дольше обычного.
Мама поставила передо мной тарелку борща.
«Ешь, а то остынет».
Я сел. Ложка звякнула о край. Мама села напротив и стала чистить картошку для ужина — короткими привычными движениями, нож снимал тонкую полоску кожуры. Она делала это с закрытыми глазами, так много раз повторяя одно и то же, что могла бы чистить и во сне.
«Мам».
«М?»
«Папа… он в последнее время как себя чувствует?»
Нож остановился на секунду.
«Нормально. А что?»
«Да так. Спрашиваю».
Она снова начала чистить. Тонкие завитки кожуры падали в миску.
Бессонная ночь
Мы легли рано. Марина сразу отвернулась к стене и натянула одеяло до подбородка. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Трещина в штукатурке шла от угла к люстре — я помнил её с детства, она вроде бы не становилась длиннее, но каждый раз казалась новой.
Часы на телефоне показывали 23:17.
Я не двигался.
В 23:40 Марина ровно дышала — или делала вид, что спит.
В 23:58 я услышал шаги в коридоре. Тяжёлые. Отцовы. Скрипнула дверь его комнаты. Потом тишина.
В 00:12 — тихий стук боковой двери. Той, что вела со стороны кухни во двор. Кто-то вошёл.
Я встал. Босиком, не включая свет.
Коридор был тёмный, только полоска желтого света из-под двери отцовской комнаты.
Я подошёл ближе. Дверь снова была приоткрыта — на пару сантиметров.
На этот раз я присмотрелся.
Женщина стояла спиной ко мне. Тёмные волосы — но не распущенные, как у Марины, а собранные в хвост на затылке. Куртка. Джинсы. Она была в одежде, как будто только что пришла с улицы.
Отец сидел на краю кровати и говорил что-то, чего я не мог разобрать.
Женщина сняла куртку. Под ней была тёмная водолазка. Она повесила куртку на спинку стула.
Потом она повернулась в профиль, и я увидел.
Это была не Марина.
Лицо было незнакомое. Круглое, с высоким лбом и крупным носом. Лет сорок пять — может, чуть больше. На шее — тонкая цепочка с маленьким крестиком.
Она сказала что-то. Отец встал и закрыл дверь.
Щёлкнул замок.
Я стоял в тёмном коридоре и не мог пошевелиться. Потом тихо вернулся в комнату. Марина лежала в той же позе, отвернувшись к стене.
Заснул я только под утро.
Утро после
Когда я проснулся, Марины в комнате не было. Одеяло было аккуратно сложено. На подушке лежала записка:
«Поехала домой за вещами. Вернусь к обеду. М».
Я сидел на кровати и перечитывал эту записку три раза. Четыре буквы, и ничего необычного. Но руки не слушались, чтобы убрать телефон обратно.
На кухне отец ел яичницу. Мама стояла у плиты.
«Доброе утро», — сказал он, не глядя на меня. — «Ты что, не спал? Глазы красные».
«Спал».
«Марина уже уехала?»
«Да. За вещами».
Он кивнул, прожевал.
«Хорошая девочка. Не болтушка. Мне такие нравятся».
Мама поставила передо мной чай. Руки у неё чуть дрожали, но я не был уверен — может, показалось. Она всегда нервничала по утрам, когда отец был в плохом настроении. А он всегда был в плохом настроении.
Одиночный розыск
После завтрака я сказал, что поеду в мастерскую — надо забрать инструмент, который забыл вчера. Отец даже не посмотрел в мою сторону.
Но вместо мастерской я поехал в сторону дома дяди Андрея. Он жил в соседнем селе, минут двадцать на машине.
Андрей открыл дверь в домашней майке и тапках.
«Ты чего так рано?»
«Мне надо с тобой поговорить».
Мы сели на крыльце. Он налил мне чаю из термоса — горького, без сахара.
«Я снова видел её. Сегодня ночью».
«Кого?»
«Женщину. В комнате отца. Это не Марина».
Андрей поставил кружку на перила.
«Ты уверен?»
«Я видел её лицо. Незнакомая. Лет сорок пять. Круглое лицо, тёмные волосы в хвост».
Андрей молчал долго. Потом сказал:
«Есть одна. Я видел её у Коли во дворе месяца три назад. Приезжала на белом «Опеле». Я тогда спросил — кто это? Он сказал, клиентка, привела генератор на ремонт».
«И?»
«И всё. Но я запомнил машину. И запомнил, что она выходила из дома, а не из мастерской».
Белый «Опель»
Я провёл два дня, пытаясь найти белый «Опель» в нашем районе. Это звучит глупо — ездить по улицам и высматривать машину. Но я не знал, что ещё делать. Сказать Марине? Что бы я сказал? «Я думал, ты спала с моим отцом, но это оказалась другая женщина»?
Марина вернулась к обеду, как и обещала. Привезла две сумки вещей и маленький фикус в горшке.
«Для уюта», — сказала она и поставила его на подоконник в нашей комнате.
Я смотрел, как она раскладывает вещи в шкафу, как разглаживает футболки и складывает их стопками. Как ставит тюбик крема на тумбочку рядом с кроватью. Всё это было так нормально, так обыденно, что я чуть не заплакал.
«Ты хорошо себя чувствуешь?» — спросила она, не оборачиваясь.
«Да».
«Ты странно себя ведёшь. Со свадьбы».
«Я просто устал. Много было всего».
Она обернулась. Посмотрела на меня долгим взглядом.
«Данило, если у тебя есть ко мне какой-то вопрос — спроси. Не ходи вокруг».
Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
«В ночь после свадьбы, когда ты вышла из комнаты…»
«Я ходила стирать футболку. Я тебе говорила».
«Ты точно не заходила в комнату отца?»
Она выпрямилась.
«Ты серьёзно?»
«Просто ответь».
«Нет. Не заходила. Зашла на кухню, набрала воду в раковину, застирала, повесила на верёвку над батареей. Всё. Если хочешь, покажу — она там висит».
Она вышла из комнаты. Я слышал, как она идёт по коридору. Потом тишина. Потом шаги обратно.
Она принесла футболку — мокрую, ещё не высохшую. На ткани было бурое пятно, которое не отстиралось полностью.
«Вот. Доволен?»
Она бросила футболку на кровать и вышла. Дверь хлопнула.
Молчание
Три дня мы почти не разговаривали. Не ссорились, не кричали — просто молчали. Марина готовила еду, убирала, ходила на работу в садик. Я уезжал в мастерскую раньше обычного и возвращался позже.
Отец, кажется, ничего не замечал. Или делал вид, что не замечал. Он работал в мастерской с утра до вечера, принимал клиентов, ругался по телефону с поставщиками запчастей. Как обычно.
Мама тоже молчала. Но её молчание было другим. Она двигалась по дому бесшумно, как будто старалась не привлекать внимания. Не напевала, как раньше, когда готовила. Не возилась с рассадой на подоконнике.
Однажды вечером я зашёл на кухню и увидел, как она сидит за столом одна. Перед ней стоял остывший чай. Она смотрела в стену.
«Мам».
Она вздрогнула.
«Ты чего сидишь в темноте?»
«Задумалась». Включила свет. «Чай будешь?»
«Мам, я хочу тебя спросить».
Она не села. Стояла у плиты, спиной ко мне.
«Спрашивай».
«Кто приезжает к отцу по ночам?»
Тишина. Длинная, как коридор в этом доме.
«О чём ты?»
«Мам. Пожалуйста».
Она обернулась. Лицо было спокойное. Слишком спокойное для человека, у которого только что спросили такое.
«Ты лучше с отцом поговори».
«Он мне не ответит».
«Возможно». Она села и подтянула к себе чашку. «Но это не мой разговор».
Я хотел сказать что-то ещё, но она покачала головой. Еле заметно, но достаточно.
Находка
На пятый день я полез в отцову мастерскую. Не в дом — в мастерскую, отдельно стоящее здание во дворе. Я знал, где он хранит документы: старый металлический шкаф у дальней стены, за станком. Ключ лежал в жестянке с гвоздями на полке.
Я не искал ничего конкретного. Просто открыл шкаф и стал перебирать. Счета, накладные, квитанции. Всё обычное.
На нижней полке — коричневый конверт. Толстый, потёртый по краям.
Внутри были фотографии.
Я сидел на полу мастерской и перебирал их одну за другой. На фотографиях была та женщина. Круглое лицо, тёмные волосы в хвост. Тонкая цепочка с крестиком.
На одном фото она стояла у какого-то забора, улыбалась. На другом — сидела за столом с тортом, вокруг были люди, которых я не знал. На третьем — она с отцом. Они стояли рядом, не обнимаясь, но близко. У неё на плече лежала его рука.
На обороте одной фотографии — почерк отца:
«Лена и я, весна 2019».
- Пять лет назад.
Я стал перебирать дальше. В конверте были и бумаги. Ксерокопия свидетельства о рождении. Я прочитал имя: «Олексійенко Олена Василівна». Дата рождения — 1977. Значит, ей сорок семь. Год рождения — на четырнадцать лет позже отцовского.
И ещё одна бумага. Распечатка банковского перевода. Регулярные платежи — по три-четыре тысячи гривен каждый месяц. Последний — за две недели до свадьбы.
Я сложил всё обратно в конверт. Поставил шкаф на место. Вернул ключ в жестянку.
Сел на ящик с инструментами и просидел так минут двадцать.
Лена
Я нашёл её в интернете. Не сразу — в нашем районе Олена Олексійко не была зарегистрирована ни в одной соцсети, по крайней мере под своим именем. Но я вбил её имя и фамилию вместе с названием нашего города, и нашёл объявление на сайте объявлений: «Олена Олексійко. Репетиторство по математике. Подготовка к ЗНО. Опыт 15 лет».
Номер телефона.
Я не стал звонить. Я поехал по адресу, который был указан в объявлении. Район на другом конце города, частный сектор, дома попроще, дворы поменьше.
Калитка была открыта. Я постоял на улице, потом вошёл во двор. Небольшой дом, выкрашенный в голубой цвет. Окна с белыми занавесками. На верёвке сушилось детское бельё — маленькие футболки, трусики.
Детское.
У двери я остановился. Посмотрел на колокольчик, на царапины на двери, на коврик с выцветшим рисунком кошки.
Дверь открыла женщина. Та самая — круглое лицо, тёмные волосы, сейчас распущенные. Без макияжа, в домашней толстовке.
«Вам кого?» — спросила она.
Я молчал. Смотрел на неё и не знал, что сказать.
«Мужчина, вы что-то хотели?»
«Вы Олена?»
Она нахмурилась.
«Да. А вы кто?»
«Я сын Николая».
Её лицо изменилось. Не испуганно — скорее настороженно. Она переступила порог и прикрыла дверь за собой, не впуская меня.
«Что вам нужно?»
«Я хочу понять, что происходит».
«Ничего не происходит».
«Я видел вас в его комнате. Дважды».
Она прижала спину к двери. Цепочка на шее блеснула.
«Вам нужно поговорить с ним, а не со мной».
«Я пытался. Он не разговаривает об этом».
Из дома донёсся детский голос: «Мам, а где мой портфель?»
Она обернулась. Потом снова посмотрела на меня.
«Пожалуйста, уходите».
Ребёнок
Я ушёл. Но не далеко — встал за углом соседнего дома и ждал. Через десять минут из ворот вышел мальчик лет восьми. Рюкзак на спине, тёмные волосы, круглые щёки. Он пошёл в сторону школы, пнув по дороге камешек.
Я смотрел на него и думал.
Тёмные волосы. Круглое лицо. Те же черты, что у отца в молодости — я видел фотографии.
Я не был уверен. Я не мог быть уверен. Но что-то в животе сжалось так, что пришлось прислониться к забору.
Мальчик скрылся за поворотом. Я сел в машину и поехал домой.
Марина спрашивает
Вечером Марина сидела на кровати с книгой. Она ничего не читала — книга была открыта на одной странице уже минут двадцать.
«Где ты был?»
«По делам».
«Данило».
«Что?»
Она закрыла книгу.
«Я живу в этом доме четыре дня. И каждый день ты уходишь и пропадаешь. Вчера ты вернулся в одиннадцать вечера. Сегодня — даже не знаю. Что происходит?»
Я сел на край кровати. Плечи опустились.
«Я не знаю, как тебе это сказать».
«Скажи как есть».
«В ночь после свадьбы я увидел женщину в комнате отца. Я подумал, что это ты. Потом — что у него кто-то есть. Сегодня я нашёл её. Она живёт в частном секторе на другом конце города. У неё ребёнок. Мальчик. Я не знаю, чей».
Марина смотрела на меня. Она не двигалась.
«И ты думал, что это я?»
«Секунду. Может, меньше. Но да».
Она встала. Не быстро, не резко. Просто встала.
«Хорошо. Спасибо, что сказал».
Она взяла свою куртку со спинки стула.
«Ты куда?»
«Прогуляюсь».
«Сейчас десять вечера».
«Я знаю».
Дверь закрылась. Я слышал, как она спустилась с крыльца, как хрустнул гравий под ногами. Потом тихо.
Откровение
Марина вернулась через час. Лицо было красное от ветра — ночи уже стояли прохладные. Она молча повесила куртку, села на край кровати.
«Ты должна знать ещё одно», — сказал я. — «Мама знает. Я видел это по её лицу. Она не удивилась, когда я спросил».
«Конечно, она знает».
Я поднял голову.
«Что — конечно?»
«Данило, ты когда-нибудь думал, почему твои родители спят в разных комнатах уже два года? Матрас и поздние звонки — это повод. Не причина».
Я молчал.
«Твоя мама — не глупая женщина. Она всё видит. Она просто… выбирает, как жить дальше. И это её выбор».
«Её выбор — терпеть?»
«Я не знаю, что это. Может быть, терпение. Может быть, усталость. Может быть, что-то ещё, чего мы не понимаем, потому что мы не прожили тридцать лет с одним человеком».
Я потёр лицо ладонями.
«Что мне делать?»
«С кем — с отцом?»
«Со всеми вами. С тобой. С отцом. С мамой».
Марина легла и накрылась одеялом.
«Сперва — лечь и уснуть. А завтра — решать».
Следующее утро
Я не уснул. В шесть утра спустился на кухню. Мама уже была там — ставила чайник. Она всегда вставала в пять тридцать. Каждый день, без выходных.
«Чай?»
«Да».
Она налила. Мы сидели в тишине. За окном светало, во дворе запел петух соседский.
«Мам, я нашёл фотографии. И переводы. Я знаю про Олену».
Она поставила кружку на стол. Аккуратно, двумя руками, как ставят что-то хрупкое.
«Давно?»
«Что — давно?»
«Давно это у него».
«Судя по фотографиям — с девятнадцатого года. Но, может, и раньше».
Мама кивнула. Медленно, как будто соглашалась не со мной, а с чем-то, что давно знала сама.
«С две тысячи семнадцатого».
Стакан в моей руке застыл на полпути ко рту.
«Семнадцатого?»
«Он не говорил мне. Я сама увидела — запись в его телефоне, когда он попросил найти номер клиента. Сообщения. Много сообщений. Женские. Я не стала читать. Поставила телефон обратно».
«И что?»
«Ничего. Я закрыла телефон и поставила обратно».
«Мам».
«Данило, не начинай. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь сказать, что я должна была уйти. Или закатить скандал. Или что-то ещё».
Она посмотрела на меня. Глаза были сухие.
«Я жила с твоим отцом тридцать два года. Тридцать два. Из них — последние семь я знаю, что есть другая женщина. Знаешь, что я поняла за эти семь лет? Что мне не нужна другая жизнь. Мне нужен этот дом. Этот двор. Эти грядки. Это утро, когда я ставлю чайник. Если я уйду — у меня ничего этого не будет».
Она встала и выключила газ под чайником.
«Тебе легко судить. Ты молодой. У тебя Марина, у вас всё впереди. А у меня позади».
Мальчик
Я поехал к Олене ещё раз. На этот раз не к дому — я просто ждал у школы в конце уроков. Видел, как вышел тот мальчик. Увидел его ближе.
Он был похож на отца. Не сильно — но что-то в форме ушей, в том, как он хмурился, когда смотрел на дорогу. Те же широкие брови, как у моего отца в молодости.
Я смотрел, как он идёт по тротуару, как пинает осенние листья, как останавливается у ларька и покупает чупа-чупс. Мальчик как мальчик. Ничего особенного.
Если он — сын моего отца, то мне даже не считал — ему было лет восемь-девять. Значит, отец стал им, когда мне было двадцать три. Я уже работал в мастерской. Уже знал Марину.
Всё это время.
Разговор
Я приехал домой во втором часу. Отец был во дворе — перебирал детали от какого-то двигателя, разложенные на брезенте. Рядом стояла включённая радиоприёмник, играла старая украинская песня.
«Пап».
Он поднял глаза.
«Что?»
«Мне нужно с тобой поговорить».
Он перестал крутить гайку в руках. Посмотрел на меня, потом на дом — как будто проверял, нет ли кого у окна.
«Говори».
«Я знаю про Олену».
Радиоприёмник играл. Двигатель остывал где-то в глубине мастерской.
«Кто тебе сказал?»
«Никто. Я нашёл фотографии. И видел её. Дважды».
Отец встал. Вытер руки о тряпку. Медленно.
«И что ты хочешь услышать?»
«Правду».
Он помолчал. Потом снял кепку и провёл рукой по голове — жест, который я помнил с детства. Он делал так, когда нервничал. Всегда.
«Лена — не то, что ты думаешь».
«А что я думаю?»
«Думаешь, что я ей изменяю».
«А разве нет?»
Он сел на перевёрнутое ведро.
«Я познакомился с ней в строймагазине. В шестнадцатом. Она покупала цемент, ей нужно было помочь загрузить в машину. Я помог. Поехали пить кофе».
Он говорил тихо. Я еле слышал.
«Потом виделись ещё. Потом — ещё. Через год родился Антошка».
Антошка. У него даже имя было.
«Пап».
«Я знаю, что ты хочешь сказать. Не надо».
«Мама знает».
Он поднял на меня глаза. В них не было ни стыда, ни страха. Была какая-то усталая тусклость.
«Я знаю, что знает. С семнадцатого года».
«И тебе всё равно?»
«Мне не всё равно. Мне семьдесят процентов не всё равно. Но остальные тридцать — это то, что я не могу объяснить. Не потому что не хочу. Потому что сам не понимаю».
Он встал, подошёл к брезенту и начал собирать детали обратно в ящик. По одной, аккуратно.
«Лена не просит меня уходить. Не просит развестись. Она живёт сама, работает, воспитывает ребёнка. Я помогаю деньгами. Приезжаю, когда могу. Иногда — вечером».
«И мама всё это терпит».
«Твоя мама — сильнее, чем ты думаешь. Она приняла решение. Не я за неё — она сама».
Он затянул гайку на последней детали и опустил крышку ящика.
«Семейные проблемы остаются внутри семьи, Данило».
Те же слова. Та же фраза.
После разговора
Я стоял во дворе и смотрел, как отец заходит в мастерскую. Как закрывает дверь. Как гаснет свет.
Марина вышла из дома. Молча встала рядом.
«Ты слышал?»
«Слышала».
Мы стояли так минут пять. Во дворе пахло опавшими листьями и машинным маслом. Соседская собака лаяла на что-то за забором.
«Что теперь?» — спросил я.
«Ничего. Будем жить».
«Как — ничего?»
«Данило, я приехала сюда жить с тобой. Не с твоим отцом. И не с его женщиной. И не с его секретами. С тобой. Ты хочешь со мной жить?»
«Да».
«Тогда всё остальное — не наше дело».
Она взяла меня за руку. Пальцы были прохладные.
Мы постояли ещё немного и зашли в дом. Мама мыла посуду. Она не обернулась. Но я видел, что вода в раковине уже давно остыла и она просто перетирала чистую тарелку.
Осень
Дни шли. Я вернулся в мастерскую. Отец тоже вернулся к работе. Мы не обсуждали Олену. Не обсуждали мальчика. Не обсуждали маму.
Но что-то изменилось. Не могу объяснить что.
Отец стал тише. Не кричал на поставщиков. Не хлопал дверью. За обедом не говорил громко, а молча ел и потом тихо говорил «спасибо» маме. Она кивала. И всё.
Марина прижилась. Она вставала с мамой в шесть утра и они вместе готовили завтрак. Мама показывала, как она чистит картошку — тем же ножом, теми же движениями. Марина училась.
Иногда я просыпался ночью и проверял — здесь ли Марина. Всегда была. Спала на боку, отвернувшись, как обычно. Волосы разметались по подушке.
Однажды утром, недели через три после свадьбы, я увидел у ворот белый «Опель». Женщина за рулём — Олена. Она не вышла. Просто стояла у ворот минут десять, потом уехала.
Я стоял у окна и смотрел, как белый «Опель» свернул за угол.
Мама подошла сзади.
«Она приезжает иногда. Просто постоит и уедет».
«Зачем?»
«Не знаю. Может, хочет чего-то, чего не получит».
Мама вернулась на кухню. Я слышал, как зазвенела посуда.
Ноябрь
Однажды в начале ноября я поехал к Олене. Один раз. Последний. Просто чтобы посмотреть на мальчика ещё раз.
Он играл во дворе. Один. Крутил старый самокат по дорожке. На нём были резиновые сапоги и мятая куртка не по размеру — великовата.
Олена вышла на крыльцо с двумя кружками. Одну поставила на перила — для меня.
«Я не просила его приезжать к вам», — сказала она. — «Я вообще ни о чём его не просила, кроме денег на школу».
«Я не обвиняю вас».
«Вы осуждаете. Это другое».
Я не ответил.
«Антошка знает, что отец к нему приходит. Но он называет его дядей. Я не объясняла. Он маленький, ему всё равно».
Мальчик проехал мимо нас на самокате. Остановился. Посмотрел на меня. Тёмные глаза, серьёзный взгляд.
«Вы кто?»
«Знакомый».
Он кивнул и поехал дальше.
Олена допила чай.
«Спасибо, что приехали. Но больше не надо. Ему тяжело. Когда кто-то появляется и потом исчезает».
Я хотел спросить, кого она имеет в виду — меня или отца. Но не стал.
Зима
К декабрю всё притихло. Мастерская работала, дом жил своей жизнью. Мама сажала лук на подоконнике, Марина красила стены в нашей комнате в светло-серый — потому что розовый, который был до этого, её раздражал.
Я помогал ей двигать мебель. Шкаф, комод, кровать. Она материла комод за тяжёлый вес, я материл пол за неровный, на котором комод качался.
«Нужен кусок картона под ножку», — сказала она.
Я нашёл картонку, сложил в четыре раза, подсунул. Комод выровнялся.
«Так лучше».
Она обняла меня. Просто обняла, без причины. Лицо уткнула в плечо. Я стоял и не двигался.
«Я была злая на тебя», — сказала она в куртку. — «За то, что ты подумал, что это я».
«Я знаю».
«Я не зллюсь сейчас. Но не забуду».
«Хорошо».
Она отстранилась. Вытерла нос рукавом.
«Пойду клеить обои. Подай мне валик».
Новый год
На Новый год мама накрыла стол. Отец сидел во главе, как всегда. Марина рядом со мной. Оливье, селёдка под шубой, мандарины в вазе.
В двенадцать часов отец поднял бокал.
«За семью», — сказал он.
Мама подняла бокал. Марина подняла. Я поднял.
Мы чокнулись. Бокалы звякнули. Отец выпил. Мама выпила. Марина выпила.
Я не выпил. Смотрел на шампанское и думал о мальчике на самокате. О резиновых сапогах и мятой куртке не по размеру.
«Данило, ты что?» — отец посмотрел на меня.
Я выпил. Шампанское было кислое и слишком тёплое.
Январь
В январе приехал дядя Андрей. Просто так, без повода. Заехал во двор на своей старой «Таврии», заглушил мотор.
Я вышел на крыльцо.
«Приехал проведать», — сказал он.
«Проведать кого?»
«Тебя».
Мы сидели в машине, курили, хотя я не курил уже два года. Он дал мне сигарету, и я взял.
«Ты как?» — спросил он.
«Нормально».
«Марина как?»
«Хорошо».
«Коля как?»
«Как всегда».
Андрей стряхнул пепел в приоткрытое окно.
«Ты знаешь, я думаю, Лена — не главная проблема».
«А что — главная?»
«Главная проблема — что все в этом доме молчат. Твоя мама молчит. Коля молчит. Ты молчишь. И Марина тоже начала молчать».
«А ты — нет?»
Он усмехнулся.
«Я тоже молчу. Я двадцать лет молчу. С тех пор как узнал, что Коля в молодости бросил первую жену и троих детей, чтобы быть с Таней. Так что это, знаешь… семейное».
Я повернулся к нему.
«Что?»
«Ты не знал?»
«Нет».
«Да. У Коли до Тани была другая семья. Двое сыновей и дочь. Он ушёл, когда младшему было два года. Я был свидетелем на его свадьбе с Таней. Мне было двадцать три. Я молчал тогда. И молчу сейчас».
Сигарета догорела до фильтра. Я обжёг пальцы.
«Где они сейчас?»
«Не знаю. Коля не ищет. Они не ищут. Все живут».
Андрей завёл машину.
«Ладно. Я поехал. Ты не провожай».
Он выехал со двора. «Таврия» кашляла на повороте.
Я стоял на крыльце. Моросил мелкий дождь, и капли стекали по водосточной трубе в жестяную бочку с ржавым краем.
Февраль
Марина была на восьмой неделе. Она сказала мне за ужином, когда отец уже ушёл к себе.
«Я беременна».
Я смотрел на неё.
«Ты уверена?»
«Три теста. Все положительные».
Она не улыбалась. Не плакала. Просто сказала.
«И что ты хочешь?»
«Я хочу ребёнка. Но я хочу знать, что ты тоже его хочешь. Не потому что надо, а потому что хочешь».
Я обнял её. Крепко. Она положила голову мне на грудь.
«Я хочу».
«Правда?»
«Правда».
Мы стояли на кухне. За окном шёл снег. Мамины горшки с луком на подоконнике тихо подрастали.
Март
Я больше не ездил к Олене. Не искал белого «Опеля» во дворе. Не заходил в отцов шкаф.
Но однажды, когда я чинил тормоза на чужом тракторе и руки были по локоть в мазуте, во двор пришёл мальчик. Один.
Он стоял у ворот и смотрел на меня.
Я вылез из-под трактора.
«Ты кто?»
«А вы — Данило?» — спросил он.
«Да».
«Мама сказала, что вы мой брат».
Я вытер руки о ветошь. Долго вытирал.
«Кто тебя довёз?»
«Я на автобусе. Сам».
Он стоял в мятой куртке и рюкзаком, который был ему велик. Руки — маленькие, в царапинах — наверное, от самоката.
Я посмотрел на дом. Мама была на кухне, что-то резала на разделочной доске. Отец — в мастерской, где-то за станком.
«Иди сюда», — сказал я.
Он подошёл. Я присел на корточки.
«Ты голодный?»
Он кивнул.
«Тогда пошли. Чайник поставим».
Я взял его за рюкзак — не за руку, потому что руки были в мазуте — и повёл на кухню. Мама обернулась от разделочной доски. Посмотрела на мальчика. Потом на меня.
Ничего не сказала. Поставила на стол ещё одну чашку.
Мальчик сел. Ноги не доставали до пола.
Мама налила ему чай и положила два куска сахара.
Он обхватил кружку обеими руками и стал дуть.
Тишина
Отец вышел из мастерской, когда солнце уже садилось. Мальчик сидел у меня на коленях и рассматривал каталог запчастей — картинки тракторов его завораживали.
Отец остановился в дверях.
Мальчик поднял голову.
«Дядя Коля!»
Отец не подошёл. Стоял в дверях и смотрел.
Мама стояла за его спиной, в коридоре. Я видел её отражение в оконном стекле — бледное лицо, руки прижаты к переднику.
«Коля, иди сюда», — сказала мама.
Он не двинулся.
«Коля».
Он вошёл в кухню. Сел напротив мальчика. Тот показал ему картинку в каталоге — красный трактор.
«Дядя Коля, а это какой?»
Отец посмотрел на картинку.
«МТЗ-восемьдесят два», — сказал он. Голос был хриплый.
«А почему красный?»
«Потому что так покрасили».
«А бывают синие?»
«Бывают».
«А зелёные?»
«И зелёные бывают».
Мальчик перелистнул страницу.
Я смотрел на отца, который отвечал на вопросы о тракторах восьмилетнему мальчику, и думал о том, что не знаю, как назвать то, что чувствую. Не злость. Не обиду. Может быть, что-то вроде того, что чувствуешь, когда долго шёл под дождём и наконец зашёл в тепло, но clothes мокрые, и ты не можешь согреться, потому что холод уже внутри.
Последний вечер марта
Мальчика забрали в пять вечера. Олена приехала на такси — без «Опеля», просто на такси. Она была бледная и говорила мало.
«Спасибо, что приняли его», — сказала она в дверях.
Мама кивнула.
Олена взяла мальчика за руку, и они вышли.
Мальчик обернулся у ворот и помахал мне.
«Пока, Данило!»
Я помахал в ответ.
Вечером мы сидели на кухне втроём — я, Марина и мама. Отец не вышел. Мама поставила на стол банку вареников с вишней — магазинных, не домашних.
«Вчера звонили из поликлиники», — сказала Марина. — «Записали на УЗИ. На десятого апреля».
Мама улыбнулась. Первый раз за эти месяцы — по-настоящему.
«Мальчик или девочка?»
«Ещё не знаю».
«Мальчик», — сказала мама. — «Я чувствую».
Марина засмеялась. Тихо, коротко.
Я смотрел на них и думал — вот так, наверное, и будет. Не громко, не страшно, не как в кино. Будет кухня, вареники, УЗИ, каталог тракторов. Будет белый «Опель» или не будет. Будет мальчик в мятой куртке или не будет.
Будет отец, который молчит. Мама, которая знает. И я — где-то посередине.
Марина положила руку на живот. Машинально, без мысли. Потом убрала.
«Холодно», — сказала она и натянула кофту.
Я подошёл и поправил ей воротник. Она подняла на меня глаза. Тёмные, усталые, тёплые.
«Всё хорошо», — сказала она.
Я не был уверен. Но кивнул.
За окном начинался апрель.
