Съёмки «Хождения по мукам» стали для Ирины Алферовой не только актерским дебютом, но и первым серьёзным испытанием.
Тринадцать серий. Пять лет жизни. Она приезжала на «Мосфильм» утром, уходила ночью. Грим, дубли, текст — всё смешалось в один бесконечный день.
А дома ждал Бояр.
Болгарский дипломат. Красивый, улыбчивый, с идеальными манерами. Он увидел её на каком-то приёме, влюбился с первого взгляда, добивался полгода.
Ирина согласилась. Думала — вот оно, счастье.
Они поженились в 1972-м. Ей был двадцать один год.
Первый год
Бояр оказался человеком старой закалки. Любил, чтобы дома было тихо. Чтобы жена встречала его с ужином, в красивом платье. Чтобы не спорила, не перечила.
Ирина пробовала.
Готовила — получалось не очень. Платье надевала — он говорил: «Это слишком открытое». Молчала — он спрашивал: «Ты обиделась? Почему не разговариваешь?»
— Бояр, я актриса, — пыталась объяснить она. — У меня съёмки, репетиции, роли. Я не могу сидеть дома каждый вечер.
— А зачем тебе съёмки? — удивлялся он. — Я тебя содержу. Можешь не работать.
— Я хочу работать.
— Зачем?
Она не знала, как объяснить человеку, который вырос в другой стране, в другой системе, что актёрство — это не просто работа. Это жизнь.
Разговор о детях
Через год после свадьбы Бояр завёл разговор.
— Ирина, нам нужно подумать о ребёнке.
Она отложила книгу.
— Каком ребёнке?
— Нашем. Общем. Я хочу сына.
— Бояр, ты серьёзно?
— Абсолютно. Мы женаты год. Пора.
Ирина встала, подошла к окну.
Их квартира в центре Москвы была красивой — высоченные потолки, лепнина, паркет. Бояр получил её от посольства. В ней пахло дорогими духами и полировкой для мебели.
Но Ирина чувствовала себя в ней, как в клетке.
— Я не готова, — сказала тихо.
— Что значит «не готова»? Ты женщина. Это твоё предназначение.
— Моё предназначение — то, что я сама выберу.
Бояр засмеялся — снисходительно, как с ребёнком.
— Ирочка, брось. Все актрисы рожают. Ты что, особенная?
— Я не хочу сейчас. У меня роль в новом фильме. Меня утвердили.
— Роль? — он перестал смеяться. — Какая роль? Ты моя жена. Твоя главная роль — быть матерью моих детей.
Она повернулась к нему.
— Бояр, я тебя люблю. Но я не буду рожать тебе ребёнка только потому, что ты так решил.
— А по чьему же?
— По моему.
Холодная война
После этого разговора в доме похолодало.
Бояр не кричал, не скандалил. Он просто замолчал. Уходил на работу рано, возвращался поздно. Спал, отвернувшись к стене.
Ирина пыталась поговорить — он отмахивался.
— Ты сказала, что не хочешь ребёнка. Я услышал. Чего ещё?
— Мы можем обсудить…
— Нечего обсуждать. Решение принято.
Она звонила маме в Новосибирск.
— Мам, он со мной не разговаривает.
— А ты чего хотела? Мужчина хочет наследника. Это нормально.
— Но я не хочу сейчас!
— А когда захочешь? В сорок лет? Тогда поздно будет.
Мать не понимала. Отец, ветеран войны, вообще не вникал в женские дела. Сказал коротко: «Рожай. Чего тянешь?»
Ирина осталась одна со своим «нет».
Второй год
Она продолжала сниматься.
«Хождение по мукам» вышло на экраны. Ирину узнавали на улицах. Присылали письма мешками. Приглашали на творческие вечера.
Бояр смотрел на это с презрением.
— Ты что, по улицам ходишь без охраны? — спрашивал. — Ты теперь публичная женщина.
— Я актриса, — поправляла Ирина.
— Одно и то же.
Он ревновал её к каждой роли, к каждому партнёру по сцене. Однажды, увидев фотографию, где она стояла рядом с актёром в обнимку, разбил рамку.
— Что это?
— Кадр из фильма, Бояр. Не глупи.
— Не смей мне указывать, что глупо, а что нет.
Он схватил её за запястье. Сильно. Оставил синяк.
Ирина не сказала ни слова. Вырвалась, вышла на кухню, заварила чай.
Сидела, смотрела на синий след на руке, и думала: «Куда я попала?»
Третий год. Решающий разговор
Он снова заговорил о детях.
Вернулся с работы, бросил на стол путевку в Болгарию.
— Едем. Отдохнём. Заодно займёмся ребёнком.
— Бояр, я уже сказала.
— Сказала? — он повысил голос. — Ты сказала ерунду. Я не принял это к сведению.
— А зря.
Он подошёл к ней, взял за плечи.
— Ирина. Я тебя люблю. Я даю тебе всё: квартиру, деньги, свободу. Но я хочу семью. Настоящую. С детьми.
— А я хочу карьеру. Ты можешь это понять?
— Карьеру? — он засмеялся, горько, с надрывом. — Какая карьера у женщины, которая не родила? Ты будешь старой, одинокой, никому не нужной. Кому ты тогда нужна будешь со своей карьерой?
Ирина сбросила его руки.
— Не знаю. Но это мой выбор.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Если ты не родишь мне ребёнка — мы разведёмся.
— Угрожаешь?
— Предупреждаю.
Она отвернулась.
— Тогда разводись.
Развод
Они развелись в 1976-м.
Тихо, без скандалов. Бояр собрал вещи, уехал в Болгарию. Ирина осталась в Москве, в той самой квартире — посольство разрешило дожить до конца контракта.
Она не плакала.
Сидела на кухне, пила чай, смотрела на пустой стул напротив.
— Сама виновата, — сказала мама по телефону. — Мужчина хотел как лучше.
— Мам, он хотел, как ему удобно.
— А ты как хотела?
— Я хотела работать. Иметь право выбирать.
— Выбрала? И что теперь?
Ирина не ответила.
Встреча с Сашей
Александр Абдулов появился в её жизни через год.
Молодой, красивый, безумно талантливый. Они познакомились в театре «Ленком», куда Ирина пришла после ухода из другого театра.
Абдулов был на семь лет младше. Носил длинные волосы, джинсы-клёш, улыбался так, что у всех женщин подкашивались колени.
Но Ирине сначала было не до него. Она пришла работать, а не влюбляться.
Абдулов не отступал.
Он приходил к её гримёрке, приносил цветы, приглашал на свидания. Она отказывалась — он улыбался и приходил снова.
— Ты что, не понимаешь слова «нет»? — спросила однажды.
— Понимаю. Но не принимаю.
— Почему?
— Потому что ты врёшь.
— О чём?
— О том, что я тебе не нравлюсь.
Она покраснела, отвернулась.
Абдулов засмеялся — звонко, заразительно.
— Ирка, ты краснеешь! Актриса! Не умеешь врать.
Роман
Они начали встречаться тайно — Абдулов был уже известен, Алферова — тоже. Поклонники, папарацци, сплетни.
Ирине это не нравилось. Она привыкла к тишине, к спокойной жизни.
Но с ним было по-другому.
Саша был взрывным, весёлым, непредсказуемым. Мог среди ночи разбудить: «Поехали на Воробьёвы горы, смотреть город». Мог приехать на съёмки с огромным букетом и гитарой.
Он был всем тем, чего не хватало Ирине — свободой, лёгкостью, теплом.
Через год они поженились.
Первый год с Абдуловым
Брак с Александром оказался не сахаром.
Он был ревнивым, вспыльчивым, неуравновешенным. Мог накричать в гримёрной из-за того, что она задержалась на репетиции. Мог не разговаривать днями.
Но он любил.
По-настоящему, по-дурацки, со слезами и цветами, с битьём посуды и громкими примирениями.
Ирина привыкла.
— Саша, — сказала однажды, — если ты ещё раз разобьёшь чашку, я перестану покупать новые.
— Купишь, — усмехнулся он. — Ты же меня любишь.
— Это не повод.
Она улыбнулась.
Абдулов подошёл, обнял.
— Ирка, давай родим ребёнка.
Она замерла.
Опять этот разговор
— Зачем тебе ребёнок? — спросила осторожно.
— Как зачем? Мы семья. У всех дети.
— Саша, я не хочу.
— Почему?
— Боюсь, — сказала она честно. — Боюсь, что брошу карьеру. Боюсь, что не смогу быть матерью. Боюсь, что мы поссоримся.
— Всё будет хорошо, — он поцеловал её в лоб. — Я помогу.
— Ты на гастролях по полгода.
— А ты дома. С ребёнком.
— Вот именно — я. Одна. Опять.
Он отстранился.
— Ир, ты что, не любишь детей?
— Люблю. Чужих. А своих боюсь.
— Это глупо.
— Может быть. Но это так.
Абдулов замолчал. Потом сказал:
— Ты с первым мужем тоже не хотела.
— Не хотела.
— И развелась из-за этого?
— Из-за этого в том числе.
— И со мной разведёшься, если я начну настаивать?
— Не знаю, Саша. Не проверяй.
Он не проверял. Целых три года.
1983 год. Дочь
Ксения родилась, когда Ирине было тридцать два.
Не потому, что Абдулов настоял. Просто однажды Ирина поняла: время уходит. Ещё пять лет — и будет поздно.
Она забеременела легко. Рожала тяжело — кесарево, осложнения.
Абдулов метался по коридору роддома, курил одну за другой.
Когда вышла медсестра, сказала: «Девочка», — он заплакал.
В палату влетел с охапкой цветов.
— Ирка! Ирка, ты герой!
— Саша, тише, — она улыбнулась слабо. — Голова болит.
— У нас дочка! Понимаешь? Дочка!
Ксения родилась маленькой, крикливой, с чёрными волосами — в отца.
Ирина смотрела на неё и не верила, что это её ребёнок. Что она теперь мать.
Материнство — не её
С первых дней Ирина поняла: она не создана быть матерью.
Не потому, что не любила дочь. Любила, конечно. Но не умела проявлять это.
Она не знала, как пеленать. Не понимала, почему ребёнок плачет. Боялась брать на руки — казалось, сломает.
Няньки, бабушки, помощницы — ими была полна квартира.
Абдулов возмущался.
— Ир, ну ты же мать! Почему ты не можешь покормить её сама?
— Я кормлю.
— Раз в день. А остальные — чужие тётки.
— Саша, я не умею. Я устаю. У меня съёмки.
— У меня тоже съёмки, — он повышал голос. — Но я же нахожу время.
— Ты — отец. Это другое.
— Нет, не другое. Это одно и то же.
Они ссорились. Мирились. Ссорились снова.
Ксения росла, видя мать редко. Ирина приходила с работы поздно, целовала дочку в щёку, уходила к себе.
— Спокойной ночи, мама, — говорила Ксюша.
— Спокойной ночи, дочка.
И всё.
Разрыв с Абдуловым
К середине восьмидесятых брак трещал.
Абдулов пил. Не запойно, но регулярно. Ирина не выдерживала его характера — вспышки гнева, ревность, контроль.
Однажды он пришёл домой в три часа ночи, пьяный, разбудил дочь.
Ирина вышла в коридор.
— Саша, уйди.
— Куда? Это мой дом.
— Уйди, не пугай ребёнка.
Он схватил её за плечо.
— Ты меня выгоняешь?
— Я прошу уйти. Потрезвеешь — поговорим.
Он ушёл. Хлопнул дверью.
Через неделю подал на развод.
Ксения осталась с матерью.
Дочь и мать
Ксения росла замкнутой девочкой.
Она не жаловалась, не просила внимания. Просто молчала.
В школе училась хорошо. Друзей было мало.
Однажды учительница спросила: «Ксюша, а кем работают твои родители?»
— Мама — актриса. Папа — актёр.
— А ты хочешь быть актрисой?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу быть, как мама.
Учительница не стала спрашивать, что это значит.
Девяностые. Ксения взрослеет
Когда Ксении исполнилось пятнадцать, она сказала матери:
— Мам, я уезжаю.
— Куда?
— В Лондон. Учиться.
— С ума сошла?
— Нет. Я серьёзно.
Ирина смотрела на дочь. Высокую, стройную, с её глазами и отцовским упрямством.
— Ты даже языка не знаешь.
— Выучу.
— А деньги?
— Отец поможет. Ты не переживай.
Ирина хотела сказать «нет». Хотела остановить.
Но не сказала.
Потому что понимала: у Ксении будет своя жизнь. Такая, какую она хочет. А не та, какую выбрала мать.
Ксения уехала.
Звонила раз в две недели. Говорила коротко: «Всё нормально. Деньги пришли. Пока».
Ирина клала трубку, смотрела на телефон.
— Ну вот, — говорила кошке, сидящей на подоконнике. — И дочь уехала.
Кошка не отвечала.
Нулевые. Жизнь продолжается
Ирина продолжала сниматься. Ролей стало меньше — возраст, молодые актрисы наступали на пятки.
Но она не жаловалась. Привыкла.
Однажды, уже в двухтысячных, Ксения приехала в Москву. С мужем. С ребёнком.
— Мам, это твой внук.
Ирина посмотрела на малыша.
— Здравствуй.
— Поздравь нас, — сказала дочь.
— Поздравляю.
Всё. Ни объятий, ни слёз.
Ксения улыбнулась — грустно, но без обиды.
— Ты не изменилась, мам.
— А зачем меняться?
— Не зачем.
Они выпили чай. Поговорили о погоде, о дороге.
Ксения уехала.
Ирина осталась одна. Снова.
Финал этой главы
Сейчас Ирине Алферовой за семьдесят.
Она живёт в Москве, в своей квартире. Снимается иногда — маленькие роли, эпизоды.
Дочь в Лондоне. Внук вырос.
Разговаривают редко. Праздники отмечают отдельно.
Ирина говорит в интервью, что ни о чём не жалеет.
— Я сделала свой выбор. Карьера. Свобода.
— А дочь? — спрашивают журналисты.
— Дочь выросла нормальным человеком. Сама решила, куда ей ехать.
Она не говорит, что скучает. Не говорит, что хотела бы всё изменить.
Говорит только: «Я прожила жизнь так, как хотела. И никому ничего не должна».
Как вы думаете, права ли Ирина Алферова в своём выборе? Можно ли быть хорошей матерью и оставаться успешной актрисой, или приходится выбирать что-то одно? И бывало ли у вас такое, что вы жертвовали семьёй ради карьеры или наоборот? Делитесь в комментариях.
